Если это то разбирательство, благодаря которому друзья Пелагия радуются тому, что он был оправдан, то мы, со своей стороны — поскольку он, безусловно, приложил много усилий, чтобы доказать, что мы были хорошо к нему расположены, зайдя так далеко, что даже предъявили ему наши личные письма и прочитали их на суде — несомненно, желаем его спасения во Христе; но что касается его оправдания, в которое скорее верят, чем ясно показывают, мы не должны спешить ликовать. Когда я говорю это, на самом деле, я не обвиняю судей ни в халатности, ни в попустительстве, ни в сознательном следовании нездоровому учению, которое они, безусловно, приняли бы в самую последнюю очередь. Но хотя по их приговору Пелагий, по мнению тех, кто находится с ним в условиях полной и теснейшей близости, был заслуженно оправдан, с одобрения и похвалы его судей, мне определенно не кажется, что с него были сняты обвинения, выдвинутые против него. Они вели его суд как над тем, о ком ничего не знали, особенно в отсутствие тех, кто готовил обвинительный акт против него, и были совершенно неспособны допросить его с усердием и тщательностью; но, несмотря на эту неспособность, они полностью уничтожили саму ересь, что должны признать даже защитники его порочности, если они следуют приговору только в деталях. Однако, что касается тех людей, которые хорошо знают, чему Пелагий имел привычку учить, или которым приходилось противостоять его противоречивым попыткам, или тех, кто, к своей радости, избежал его ошибочной доктрины, как они могут не подозревать его, когда они читают притворное признание, в котором он признает прошлые ошибки, но так выражает себя, как будто у него никогда не было иного мнения, чем то, которое он изложил в своих ответах к удовлетворению судей?
Теперь, чтобы я мог особо упомянуть о моем собственном отношении к нему, я впервые познакомился с именем Пелагия, наряду с большими похвалами в его адрес, на расстоянии, и когда он жил в Риме. Впоследствии до нас начали доходить сообщения о том, что он оспаривал благодать Божью. Это причинило мне много боли, поскольку я не мог отказаться верить другим людям; но все же я желал получить сведения по этому вопросу либо от него самого, либо из какого-нибудь его трактата, чтобы в случае, если мне придется обсуждать с ним этот вопрос, это было на основаниях, от которых он не мог бы отречься. Однако по его прибытии в Африку в мое отсутствие он был любезно принят на нашем побережье в Гиппоне, где, как я узнал от наших братьев, от него не было слышно ничего подобного; потому что он уехал раньше, чем ожидалось. В последующем случае, действительно, я мельком видел его, один или два раза, насколько я помню, когда я был очень занят подготовкой к встрече, которую мы должны были провести с еретиками донатистами; но он поспешил за море. Тем временем доктрины, связанные с его именем, горячо поддерживались и передавались из уст в уста среди его предполагаемых последователей — до такой степени, что Целестий предстал перед церковным трибуналом и сообщил мнения, вполне соответствующие его извращенному характеру. Мы подумали, что было бы лучшим способом возбудить против них дело, если бы, не упоминая никаких имен отдельных лиц, были выявлены и опровергнуты сами ошибки; и таким образом, люди могли бы образумиться из-за страха осуждения со стороны Церкви, а не быть наказанными фактическим осуждением. И поэтому как в книгах, так и в популярных дискуссиях мы не переставали выступать против рассматриваемых нечестивых учений.
Но когда эти верные слуги Божьи и благородные люди, Тимасий и Иаков, действительно передали мне в руки трактат, в котором Пелагий рассматривал вопрос о Божьей благодати, мне стало совершенно очевидно — на самом деле, слишком очевидно, чтобы допускать какие-либо дальнейшие сомнения, — насколько враждебным к спасению Христом было его ядовитое извращение истины. Он рассматривал этот предмет в форме возражения, начатого, как будто оппонентом, в его собственных терминах против самого себя; ибо он уже страдал от значительной части искажений из-за своих мнений по вопросу, который он теперь, казалось, решал для себя не иначе, как простым описанием благодати Божьей как природы, созданной со свободной волей, иногда сочетая это либо с помощью закона, либо даже с отпущением грехов; хотя эти дополнительные признания не были сделаны прямо, но лишь скупо предложены им самим. И все же, даже при этих обстоятельствах, я воздержался от включения имени Пелагия в свою работу, в которой я опроверг эту его книгу; ибо я все еще думал, что должен оказать подсказывающую помощь правдой, если бы я продолжал сохранять дружеские отношения к нему и, таким образом, щадил его личные чувства, в то же время я не проявлял милосердия, поскольку был обязан не проявлять его, к произведениям его пера. Поэтому, я должен сказать, я сейчас чувствую некоторое раздражение, что на этом судебном процессе он где-то сказал: Я предаю анафеме тех, кто придерживается этих мнений или когда-либо придерживался их. Он мог быть доволен говоря, те, кто придерживается этих взглядов, которые мы должны рассматривать в свете самооговорки; но когда он продолжал говорить, и в любой момент держал их, в первую очередь, как это он посмел осудить так несправедливо тех безобидных людей , которые не знают ошибки, которые они узнали от других или даже от себя? И, во-вторых, кто из всех этих людей, которые были осведомлены о том факте, что он не только придерживался рассматриваемых мнений, но и преподавал их, не могли не заподозрить, и небезосновательно, что он, должно быть, действовал неискренне, осуждая тех, кто сейчас придерживается этих мнений, видя, что он без колебаний осуждал в том же духе и в тот же момент и тех, кто когда-либо ранее придерживался их, когда они наверняка помнили, что их наставником в этих заблуждениях был не кто иной, как он сам.? Есть, например, такие личности, как Тимасий и Иаков, не говоря уже о любых других. Как он может с не покрасневшим лицом смотреть на них, своих дорогих друзей (которые никогда не отказывались от своей любви к нему) и своих бывших учеников? Это люди, которым я адресовал работу, в которой я ответил на утверждения его книги. Я думаю, мне не следует обходить молчанием стиль и тон, которые они наблюдали по отношению ко мне в своей переписке, и я здесь добавил их письмо в качестве образца.