Но теперь, если Пелагий думает о Боге, если он не неблагодарен за Его милосердие, приведшее его к этому трибуналу епископов, чтобы таким образом он мог быть избавлен от необходимости впоследствии отстаивать эти преданные анафеме мнения и сразу признать их заслуживающими отвращения и отвержения, он будет более благодарен нам за нашу книгу, в которой, упоминая его имя, мы вскроем рану, чтобы вылечить ее, чем за книгу, в которой мы боялись причинить ему боль, и, по сути, вызвали только раздражение — результат, который вызывает у нас сожаление. Если он, однако, почувствует гнев на нас, пусть он поразмыслит, насколько несправедлив такой гнев; и, чтобы подавить его, пусть попросит Бога дать ему ту благодать, которая, по его признанию, необходима в этом испытании для каждого из наших действий, чтобы с Его помощью он мог одержать настоящую победу. Ибо какая ему польза от всех этих великих похвал, содержащихся в письмах епископов, которые он счел нужным упомянуть и даже зачитать и процитировать в его пользу — как будто все эти люди, которые слышали его сильные и, в некоторой степени, искренние призывы к добродетели в жизни, не могли легко обнаружить, насколько извращенными были мнения, которых он придерживался?
Что касается меня, то, действительно, в моем письме, которое он представил, я не только воздержался от всяких похвал в его адрес, но даже призвал его со всей возможной серьезностью, если не считать фактического обсуждения вопроса, развивать правильные взгляды на благодать Божьей. В своем приветствии я назвал его " господин» — титул, который в нашем эпистолярном стиле мы обычно применяем даже к некоторым людям, которые не являются христианами, — и это без всякой неправды, поскольку мы в определенном смысле обязаны всем таким людям служением, которое в то же время является свободой, помогать им в обретении спасения, которое во Христе. Я добавил эпитет " самый возлюбленный; и поскольку я теперь называю его этим словом, я буду продолжать это делать, даже если он рассердится на меня; потому что, если я перестану сохранять свою любовь к нему из-за того, что он испытывает гнев, я скорее наврежу себе, чем ему. Более того, я назвал его наиболее любимым, потому что мне очень хотелось поговорить с ним лично; ибо я уже слышал, что он пытался публично выступить против благодати, посредством которой мы оправдываемся, всякий раз, когда о ней упоминалось. Краткое содержание самого письма действительно показывает все это; ибо, поблагодарив его за удовольствие, которое он мне доставил, сообщив о своем собственном здоровье и здоровье своих друзей (телесного здоровья которых мы, конечно, обязаны желать, как бы сильно мы ни желали их улучшения в других отношениях), я сразу выразил надежду, что Господь вознаградит его такими благословениями, которые не относятся к физическому благополучию, но которые, как он думал, и, вероятно, все еще думает, заключаются исключительно в свободе воли и его собственной силе — в то же время, и по этой причине, желая ему вечной жизни. Затем, вспоминая множество добрых пожеланий, которые он высказал в мой адрес в своем письме, на которое я отвечал, я продолжил умолять его также, чтобы он помолился за меня, чтобы Господь действительно сделал меня таким человеком, каким он меня уже считал; чтобы я мог мягко напомнить ему, вопреки мнению, которого он придерживался сам, что та самая праведность, которую он счел достойной восхваления во мне, была не от того, кто желает, и не от того, кто подвизается, но от Бога, Который проявляет милосердие (Рим. 9:16). Такова суть моего короткого письма, и такова была моя цель, когда я его диктовал. Вот копия этого: