II. Но я, подобно бедняку, не располагаю такими разнообразными красками, потому ли, что я никогда не обладал ими, или, может быть, потому, что потерял их; [поэтому] по мере моих сил я нарисую первообразы чувств моей души как бы углями только или черепками, т. е. привычными для меня и общеупотребительными словами и изречениями, изображая их в выражениях, которыми я свободно владею, и попытаюсь представить характерныя черты образов моей души, если даже и не ясные и не раскрашенные, то по крайней мере хотя в набросках углем; если при этом мне встретится где–либо что–нибудь благообразное и благозвучное, я с удовольствием приму, а если нет, то поищу таких выражений.
9) Но есть также еще третье обстоятельство, которое препятствует и отвращает и гораздо более других удерживает и просто предписывает мне соблюдать молчание, именно самый предмет, ради котораго я охвачен желанием говорить, но теперь медлю и не решаюсь. 10) Ибо я имею в мысли говорить о муже, который по внешнему виду и по общему мнению — человек, но для тех, кто может проникать своим взором в глубины его внутренних качеств, он уже наделен высшими преимуществами, которыя приближают его к Божеству. 11) Но я не намерен восхвалять происхождения и телеснаго воспитания, — я не решаюсь на это и удерживаюсь вследствие чрезвычайнаго благоговения пред ним; не буду также восхвалять телесной силы и красоты, — это предметы похвальных речей для юношей, у которых мало заботы о том, говорят ли о них по достоинству или нет, — 12) ибо было бы безцельно и легкомысленно о предметах, не имеющих продолжительнаго и устойчиваго бытия, но многоразличным образом и скоро преходящих, держать речь в возвышенном и торжественном тоне уже в самом вступлении к ней, — я не мог бы говорить об этом, если бы что–либо в этом роде предложено было мне в качестве темы для речи, так как это — безполезные и пустые предметы и такие, которых я никогда не избрал бы добровольно для своей речи. Впрочем, если бы мне действителыю предстояло говорить о таком предмете, то в моей речи не было бы ни какого–либо замешательства, ни безпокойства о том, чтобы не показалось, что я говорю что–либо ниже достоинства предмета. 13) Но теперь я хочу напомнить о том, что у него самое богоподобное и что в нем родственно с Богом, с одной стороны заключено в этом видимом и смертном муже, а с другой стороны самым усердным образом стремится уподобиться Богу, и намереваюсь коснуться в некотором смысле более возвышенных предметов и принести благодарение Богу за то, что мне даровано встретиться со столь великим мужем, вопреки всякому человеческому ожиданию, как других, так и моему собственному, так как я и не предполагал никогда и не надеялся; таких важных предметов намерен коснуться я, ничтожный и умственно ограниченный, — разве не благоразумно, что я уклоняюсь и медлю и добровольно готов молчать?
14) И в самом деле, представляется безопасным ддя меня соблюдать молчание, чтобы под предлогом благодарности вследствие необдуманности, может быть, не сказать о возвышенных и священных предметах чего–либо недостойнаго, ничтожнаго и презреннаго; и таким образом я не только не достигну истины, но и причиню ей, насколько от меня зависит, какой–либо ущерб у тех, кто верит, что так и в действительности, как изображает мое слабое слово, которое более оскорбляет, чем в своем содержании дает точное изображение его дел. 15) Однако, твои достоинства, возлюбленная глава, не могут быть ни умалены, ни поруганы, и еще гораздо более не может потерпеть какого–либо ущерба от моих ничтожных и недостойных слов то божественное, которое само по себе пребывает непоколебимым. 16) Но я не знаю, как мне избежать впечатления дерзости и необдуманности, если я по неразумию, с ничтожным умом и средствами, наскакиваю на великия и во всяком случае превосходящия мои силы дела. 17) Да, если бы где–либо в другом месте и пред другими слушателями я решился на такой легкомысленный (собств. юношеский) поступок, тогда я в известной степени был бы дерзким и безразсудно смелым; однако не наглость была бы виною моего необдуманнаго выступления, так как я отважился бы на это не в твоем присутствии. 18) Но теперь я исполню меру безразсудства, или даже уже и исполнил, осмелившись войти, как говорится, с неумытыми ногами в те уши, в которыя само божественное слово входит и пребывает с нисколько не покрытыми ногами, — не так, как [входит] в уши многих людей, как бы под толстыми кожами, именно под загадочными и неясными выражениями, — но, можно сказать, с обнаженными ногами, ясное и совершенно познаваемое. Я же несу свои человеческия слова, как какую–то грязь и нечистоту, и осмеливаюсь вливать их в уши, навыкшия слушать божественные и чистые звуки. 19) Итак, разве недостаточно доселе я уже погрешил [своим словом], и не должно ли, по крайней мере, теперь начать быть благоразумным, и уже далее не продолжать речи, но прекратить ее? Я, конечно, хотел бы. 20) Однако, раз я уже осмелился, да позволено будет мне прежде всего указать причину, побуждаемый которою я пришел в это собрание, — может быть мне будет оказано и снисхождение за эту смелость.