В первый воскресный день после похорон люди поставили в изголовье могилы свечу, говоря между собой: «Свеча у нас небольшая, а ночь наступает долгая. Рано утром встанем и затеплим эту свечу». И ушли, замкнув двери. Когда же проснулись и пришли в базилику, то нашли уже горящей ту свечу, что оставили незажженной.
Глава 103. О могиле Крескентии Парижской
Есть в Париже недалеко от места, где, как говорят, церковью избирался народом епископ[305], ничем не покрытая гробница[306]. Там на камне написано: «Здесь покоится Крескентия, дева, посвященная Богу». Но никто не мог поведать, ни что достойного она совершила, ни чем вообще она известна.
Однажды некий клирик прочитал эту эпитафию. Люди, живущие там, надеялись, что по вере их святая дева явит божественной силой какое-то чудо. Пока они так ожидали, некто, мучаясь жаром лихорадки и тяжелыми судорогами каждые три дня, соскоблил с гробницы немного пыли. Когда он вдохнул ее – судороги прекратились, и он выздоровел. Это стало известно многим, и они таким же образом получили облегчение от лихорадки.
Спустя некоторое время тяжело заболел городской монетчик. Та дева явилась ему в видении, говоря: «Иди скорее и покрой гробницу девы Крескентии. Она подаст тебе исцеление от болезни, от которой ты уже очень долго мучаешься». С твердой надеждой он нашел ту гробницу и устроил над ней часовню, тотчас исцелившись от своего недуга. Но, чтобы та святая дева была прославлена многими за чудеса, произошло вот что: у одного горожанина болел зуб, да так, что распухла вся челюсть, и он едва-едва мог съесть немного каши. Придя к могиле с искренней верой, он положил на нее заостренную с одной стороны палочку, употребляемую в качестве зубочистки[307]. И тотчас же после того, как он приложил эту зубочистку к больным зубам, исчезла вся его боль.
Глава 104. О блаженной Радегунде Пиктавийской
Блаженная Радегунда (о ней я упоминал в начале книги о мучениках[308]), окончив свои жизненные труды, отошла от этого мира[309]. Получив весть о ее похоронах[310], я приехал в монастырь города Пикта[311], основанный ею самою.
Застал я ее уже лежащей в гробнице, и лицо ее так сияло, что рядом с ним меркла красота лилий и роз[312]. Вокруг гробницы стояло необозримое множество монахинь – около двухсот. Это те, что по ее призыву обратились к святой жизни, и, отвергнув почести мира, процвели в монашеском образе, совершенно не помышляя о своем сенаторском и даже царском происхождении.
Они стояли, рыдая и причитая: «На кого нас ты оставляешь, матерь наша, сиротами[313]? Кому препоручишь нас, покинутых? Мы оставили родителей, имения и отечество, последовав за тобою. Кому нас оставляешь, как не непрестанному плачу и безутешной скорби! Вот, монастырь наш стал таким большим, что стал он подобен большому селу или даже городу! Собирались мы отовсюду, чтобы видеть славный твой лик, сиявший золотом и серебром, подобный цветущим виноградникам и спелой пшенице, весенним лугам, пестроте их различных цветов.
Мы собирали от тебя лишьфиалки, ты же была нам рубиновой розой и белоснежной лилией; твои слова нам блистали, словно солнце, и, словно луна, зажигали во мраке нашей совести ясные светильники истины.
Ныне же потемнела вся земля, место это сделалось для нас тесным[314], ведь не достойны мы зреть твой лик. Горе нам, оставленным тобою, святая мать! Счастливы те, кто еще при тебе отошли от этого мира. Хотя мы знаем и утешаемся тем, что находишься ты среди сонмов святых дев в раю Божием, но скорбим о том, что не сможем более видеть тебя телесными очами».
И еще многое говорили они, изливая свою скорбь, я же не мог их утешить[315]. Обратившись к настоятельнице[316], я сказал: «Престаньте на малое время от этого плача, должно сотворить по обычаю все необходимое при погребении. Вот, брат мой Маровей, епископ этого города, не присутствует здесь - он удалился, объезжая свою епархию. Теперь посоветуйтесь, как сделать таким образом, чтобы тело святой не потерпело никакого вреда, и почести, что Бог установил воздавать блаженно усопшим, были в свое время при погребении. Устройте должные похороны, чтобы тело было предано могиле».