6. Итакъ и внутренняя и наружная сторона Христіанства, короче [сказать] все Христіанство состоитъ больше изъ любви, чемъ въ надежде и вере. Вотъ примеръ ясно это подтверждающій: Іуда Искаріотскій, предатель Господа, погубилъ и надежду и веру, потому что не имелъ любви. Точно также ереси и расколы посеяваются тогда, когда вера и надежда, загордившись, отлагаются отъ любви. Но лучше послушаемъ Ап. Павла. Онъ показываеть намъ, какое значеніе имеютъ безъ любви не только надежда и вера, но и другія добродетели, когда говоритъ: Аще имамъ всю веру, яко и горы преставляти, любве же не имамъ, ничтоже есмь. И аще раздамъ вся именiя моя, и аще предамъ тело мое, во еже сжещи е, любве же не имамъ, никая польза ми есть; пототу что любовь только сосредоточиваетъ въ ней все добродетели, — она вся любитъ, всему веру емлетъ, вся уповаетъ, вся терпитъ, николиже отпадаетъ (1 Кор. 13, 2. 3. 7. 8.). И вотъ причина, почему Господь преимущественно требуетъ отъ насъ любви! Онъ знаетъ, что она только одна можетъ выполнить то, что Онъ заповедалъ.
7. Любовь поставляетъ первымъ своимъ долгомъ благодарить Бога за жизнь, и очистить сокровенную храмину сердца отъ всего, что не по праву тамъ занимаетъ место. Достойно же возлюбить Господа мы тогда только можемъ, когда Онъ, призирая на нашу готовность принадлежать Ему, вселится въ насъ, или когда мы въ Немъ начнемъ жить, по слову Ап. Іоанна: Богъ любы есть, и пребываяй въ любви, въ Бозе пребываетъ, и Богъ въ немъ пребываетъ (1 Іоан. 4, 16.); потому что возлюбить Господа любовію Его достойною мы можемъ не иначе, какъ чрезъ Него же самаго, получивъ отъ Него, при вселеніи Его въ насъ, то, что Ему собственно принадлежитъ, въ заменъ отданнаго Ему нами. Любя Бога, мы не можемъ не любить и ближнихъ нашихъ какъ себя самихъ; потому что ближніе — наши братья, дети того же всеблагаго Отца, по слову Пророка: не Отецъ ли единъ всемъ вамъ? не Богъ ли единъ созда васъ? (Мал. 2, 10). И такъ кто живо сознаетъ знатность общаго нашего происхожденія, общее наше родство, тотъ любитъ своего брата, тотъ не дожидается увещаній закона къ деламъ человеколюбія, чтобы чрезь то любовь его не потеряла своей цены, и любитъ себя только въ своемъ ближнемъ, такъ, что безъ ближняго онъ возненавиделъ бы себя. Присовокупите къ этому, что Богъ для того сотворилъ человека по образу и по подобію своему, чтобы мы, созерцая образъ, воздавали должное почтеніе истине, первообразу. На этомъ-то основаніи, делая добро или зло нашему ближнему, мы делаемъ то самому Богу. По этой-то причине тайноведецъ Божій Іоаннъ такъ решительно говоритъ: аще кто речетъ яко люблю Бога, а брата своего ненавидитъ, ложь есть: ибо не любяй брата своего, егоже виде, Бога, егоже не виде, како можетъ любити? (1 Іоан. 4, 20) Итакъ, братіе, будемъ стараться превзойти другъ друга достославнымъ соревнованіемъ во взаимной любви, и, достойно уважая образъ Божій, покажемъ, каковы мы въ отношеніи къ первообразу, зная, что неуважающій образа приметъ погибель отъ Первообраза. И вотъ этому доказательство. Если бы кто-нибудь какимъ бы то ни было образомъ наругался надъ портретомъ какого-нибудь славнаго Царя (человека, впрочемъ): то разве бы этотъ дерзкій не понесъ за свою дерзость наказанія, полагаемаго святотатцамъ? Такъ не гораздо ли более долженъ ожидать того же оскорбитель величія Господа, предъ которымъ трепещетъ то, чего сами цари страшатся въ силахъ природы?
8. Но чтобы любовь не обратили въ правило действованія, въ основаніе жизни, по одному только звуку, происходящему при названiи ея, для этого намъ необходимо знать свойство истинной любви. Есть еще любовь, которая ведетъ своихъ поклонниковъ не къ спасенію, а къ погибели, и которую изображаютъ въ образе человека, потому что она временна и тленна. Такъ ее изображаютъ въ виде красиваго мальчика, потому что сладострастная ея резвость никогда не стареетъ, — она и въ старикахъ также игрива, какъ въ юношахъ; — изображаютъ ее нагою, потому что ея похотливая воля гнусна, отвратительна; — изображаютъ съ крыльями, потому что она стремглавъ бросается на предметы своего вожделенія; — изображаютъ съ колчаномъ, набитымъ стрелами, и съ факеломъ, потому что огнь преступной страсти, зная, что ему всегда грозитъ опасность, любитъ обезопашивать себя оружіемъ; наконецъ, изображаютъ ее слепою, или съ повязкою на глазахъ, потому что она, горя необузданнымъ огнемъ похоти, не разбираетъ ни возраста, ни внешняго вида, ни пола, не обращаетъ вниманія ни на препятствія, полагаемыя званіемъ, ни даже на священнейшее чувство истиннаго благочестія, стараясь помрачить и это чувство своимъ заразительнымъ, ядовитымъ дыханіемъ. Она-то зажгла въ сердце Евы нечистое пожеланіе. Она своими стрелами убила Адама. Она покушалась сделать Сусанну жертвою неистовой похоти двухъ стариковъ, или смерти. Она внушила жене Пентефріевой мысль обвинить въ насилованiи целомудреннаго, противъ всехъ ея соблазновъ устоявшаго Іосифа. Она везде носится какъ мятежница, какъ сумазбродная. Она обещаетъ и изменяетъ свои обещанія, даетъ и отнимаетъ; она то печальна, то весела; то униженна, то горда; то предается невоздержанію, то соблюдаетъ строгой постъ; является то обвинительницей, то ответчицей. Она шутитъ, смеется, бледнеетъ, чахнетъ, вздыхаетъ, скрытничаетъ, покорствуетъ; или искушаетъ, раскидываетъ сети обмана, расточаетъ ласки; или неистовствуетъ. Коротко, она употребляетъ все средства и не пропускаетъ случаевъ къ причиненію вреда своимъ жертвамъ. Хотите ли знать, какое ужасное она зло? — для этого довольно сказать, что она ненавидитъ себя въ плоде своемъ. При всемъ томъ, къ несчастію, она слишкомъ деятельна и могуча. Она обольстительными своими чарами каждодневно волнуетъ весь міръ: все въ немъ отравлено заразительными ея удовольствіями. Поэтому слово Божіе запрещаетъ намъ любить то, что делается въ міре, и поэтому-то истинные мудрецы считаютъ міръ отвратительно-гнуснымъ. Не любите міра, говоритъ Ап. Іоаннъ, ни яже въ мiре. Аще кто любитъ міръ, несть любве Отчи въ немъ: яко все, еже въ міре, похоть плотская, и похоть очесъ, и гордость житейская, нестъ отъ Отца, но отъ міра сего естъ (1 Іоан. 2, 15-16). И, такъ какъ діяволъ различнымъ образомъ, посредствомъ похоти, уловляетъ и обманываетъ души людей, то, въ следствіе сего, изнеженные, похотливые поклонники его стали называть его купидономъ (cupido — похоть).