Слыша такие словá, престарелый путник орошал лицо обильными слезами, изливавшимися от избытка сердечной радости. Он радовался о славе Христа и о погибели сатаны и, удивляясь, что может понимать речь обитателя пустыни, ударяя жезлом в землю, говорил: «Гóре тебе, Александрия, вместо Бога чтущая разные диковины! Гóре тебе, град блудницы, куда стеклись злые духи всего мiра! Чтó ты скажешь теперь? Звери призывают имя Христово, а ты чтишь разные диковины!»
Не успел старец еще договорить этих слов, как рогатое животное удалилось как бы летучим бéгом.
Чтобы этот рассказ не показался кому–нибудь недостоверным, мы припомним событие, засвидетельствованное всем мiром при царе Констанции.
В Александрию был приведен живой человек такого рóда и представлял собою для народа немаловажное зрелище; а потóм бездушный труп этого человека, в предохранение от разложения вследствие солнечного жáра, был набит солью и принесен в Антиохию на показ императору.
Между тем (продолжаю прерванный рассказ) Антоний всё шел да шел; видя только следы зверей да обширное пространство пустыни, он не знал, чтó делать, куда направить стóпы свои.
Истекал ужé другой день. Оставалась только одна надежда для старца — что Христос не может его оставить.
Всю ночь, вторично застигшую его в дорóге, он провел в молитве и при слабом рассвете увидал вдали волчицу, которая, тяжело дыша от жажды, прибежала к подошве горы; провожая ее глазами, старец, когда волчица скрылась, увидал вход в пещеру и стал засматривать вовнутрь с тщетным любопытством, потому что мрак мешал видеть, но, как говорит Писание, совершенная любовь вон изгоняет страх (1 Ин. 4:18).
Тихим шагом и сдерживая дыхание, осторожный наблюдатель вошел вовнутрь пещеры и, мало–помалу подвигаясь вперед и часто останавливаясь, нáчал слышать звуки. Наконец сквозь мрак ночи он видит вдали свет и, быстро спеша к нему, споткнувшись о камень, производит шум.
Услышав этот шум, блаженный Павел затворил и замкнул открытую прежде дверь в свою пещеру.
Тогда Антоний, стучась у входа даже до шестого чáса и долее, просил позволения войти, говоря: «Ты знаешь, кто я, откуда и зачем; знаю, что я недостоин твоего лицезрения, но если я не увижу тебя, то не уйду прочь. Принимающий зверей, зачем ты отгоняешь человека? Я искал и нашел. Я толкаю, чтобы мне было отворено; если мои просьбы будут тщетны, — я умру здесь при входе в твою пещеру; по крайней мере, ты похоронишь труп мой…»
Антоний «настаивал так, убеждая, и был непреклонен. Кратко ему отвечая, вот чтó сказал наш герой» (Вергилий, «Энеида»): «Никто не просит с угрозами; никто не злословит со слезами: удивишься ли, что я не приму тебя, когда ты пришел с тем, чтобы умереть?» — так усмехаясь, Павел открыл вход; и тогда оба старца бросились друг другу в объятия, приветствовали друг друга по именам и вместе возблагодарили Гóспода.
После святого лобзания, Павел, сев с Антонием, нáчал говорить так: «Вот тот, кого ты искал с таким трудом: члены его, полуистлевшие от старости, покрывает некрасивая седина. Вот ты видишь пред собою человека, который скоро будет прахом. Но так как любовь всё терпит, то скажи мне, пожалуйста, как живет теперь род человеческий: возвышаются ли в старых городах новые крыши, какою властию управляется мiр и остался ли кто–нибудь, увлеченный прелестью демонов?»
Во время этих речей вóрон сел на сукý дерева и, тихо слетев оттуда, положил целый хлеб пред очами дивящихся старцев.
Когда он улетел, Павел сказал: «Вот Господь, поистине Благий, поистине Милосердный, послал нам обед. Вот ужé 60 лет, как я ежедневно получаю укрух в полхлеба; но теперь, для твоего прихода, Христос удвоил порцию нам двоим».
Итак, воздав благодарение Господу, оба старца сели на берегу прозрачного ручья.
Но здесь начался спор, кому первому преломить хлеб, и продолжался до вечера. Павел ссылался на обычаи гостеприимства, Антоний — на право старшинства. Наконец было решено взять хлеб обоим вместе и тянуть каждому к себе, так, чтобы у каждого осталась в руках своя часть. Потóм, припав устами к источнику, они испили немного воды и, принесши Богу жертву хвалы, всю ночь провели в бодрствовании.