Не могу обойти молчанием и того, какою великою радостью восторгалась Павла, когда услышала, что внучка ее Павла, дочь Леты и Токсоция, зачатая по обету посвятить ее девству, уже в колыбели и в пеленах, лепечущим языком пела аллилуйя и полусловами ломала имена бабки и тетки. Одно только то желание привязывало Павлу к отечеству, чтобы увериться, что ее сын, невестка, внучка отреклись от мира и служат Христу, что и выполнилось отчасти. Ибо внучка готовится к Христову покрывалу, к иноческой жизни; невестка, обрекшая себя на вечное целомудрие, верою и милостынями подражает примеру свекрови и в Риме старается воспроизвести то, что сия совершила в Иерусалиме… Но что смущаешься, душа моя? Отчего ты боишься приступить к ее смерти? Уже давно слово мое переходит за свои пределы, и все оттого, что мы боимся приступить к последнему, как будто, молча об этом и распространяясь в похвалах Павле, можно замедлить ее кончину. Доселе мы плыли при благоприятных ветрах, и корабль наш, тихо колыхаясь, рассекал волнистые воды моря. Теперь слово наше набежало на подводные скалы, и набеги разъярившихся волн угрожают нам с тобою кораблекрушением, так что мы вынуждены взывать: «Господи, спаси нас: погибаем!» (Мф.8:25), «Восстань, что спишь, Господи!» (Пс.43:24). Ибо кто мог бы без слез повествовать о том, как умирала Павла?
Она впала в самую жестокую болезнь, или лучше сказать, она дождалась того, чего так пламенно желала: оставить нас и полнее соединиться с Господом. В этой болезни постоянная любовь Евстохии к матери открылась для всех гораздо яснее, чем когда–нибудь. Она неотлучно находилась у одра больной, веяла над нею опахалом, поддерживала ее голову, подкладывала ей подушку, терла ее ноги, гладила рукою по всему телу, умягчала ее постель, охлаждала горячее для нее питье, подносила ей платок — словом, предупреждала заботы всех служанок и, если что–нибудь успевали сделать другие, считала это похищением из ее награды. Как горячо она молилась, сколько пролила слез у яслей Господа, отрываясь от ложа матери! Сколько воздыханий вознесла к Нему, да не лишит ее такого сожительства, или да не попустит ей остаться на земле после матери, да несут и ее на том же одре к могиле!..
О, как слаба, однако же, и удоборазрушима природа смертных! И если бы только вера в Христа не возносила нас в небо да не обещана была душе вечность, то участь наших тел была бы одинакова со зверями и скотом. Один конец был бы и праведному и нечестивому, и благому и злому, и чистому и нечистому, и приносящему жертву и не приносящему жертвы; как благому, так и грешнику; как клянущемуся, так и боящемуся клятвы (Еккл.9:2). И люди и скоты одинаково обращались бы в прах и пепел!