– Слышь, Эндж? – спрашиваю снайпера по внутренней связи. – Посмотри получше, у них нет своего стрелка? Как-то уж совсем близко у головы пули идут, и в грудь одна попала... Тебя самого не пытались достать? Как ты там?
– Я-то? – Энджел отвечает не сразу, слышно в наушники, как он, пользуясь возникшей передышкой, лязгает, меняя обойму. – Тепло тут, если честно... Скоро, чую, будет жарко...
– Слезал бы ты оттуда! Хватит! К нам давай! – Тревожно мне за него, самого молодого в нашей группе, но капрал приказом мои слова не подкрепляет, хоть связь и общая, он тоже всё слышит, а говорит совсем другое:
– Что у них там с пулемётом? И этот, в плаще... Нашёл его? Что он делает сейчас? Что ты вообще видишь?
Энджел не отвечает на вопросы, хотя и слышно, как быстро и часто дышит он в чуткий микрофон шлема. Понимаю: он осматривается, отслеживает общее положение дел. И все наши шансы. А шансы у нас, если честно, валятся к земле всё стремительнее. Наш боезапас ограничен, а этих ребят не становится меньше.
Частые очереди идут над головой. Мы вдвоём с Хэмом пока отсиживаемся на полу под окнами. Отсюда снизу хорошо видно, как пули молотят в щепки навесные ящики и шкафчики на противоположной стене. Одна дверца отваливается от петель и с грохотом летит нам под ноги. Только-только успеваю подтянуть ногу, сгибая в колене, чтоб не ударило издырявленной дверцей. А в шкафчике громко дзынькают тарелочки и прочая кухонная дребедень, от которой в скором времени останется лишь пыль и мусор.
При такой плотной стрельбе местные доберутся до стен дома вплотную, и мы ничего не сумеем сделать. Понятное дело, но подниматься под пули не хочется даже при всей своей броневой защите. И ведь надо! Надо!
Хаммер это тоже понимает, и мы вскидываемся с ним практически одновременно, как по команде.
– Патроны береги! – кричу Хэму, знаю, он в горячке боя о таком всегда забывает.
Он и сейчас бьёт широкой охватывающей очередью слева направо, сметая всех, кто успел приблизиться. Примолкает на те несколько секунд, нужных ему, чтоб сменить опустевший магазин. Он знает: прикрою, тут и говорить не нужно. И я стреляю, коротко, как небольшими уколами, в те самые места, где замечаю движение.
И Энджи сверху помогает мне. Его одиночные выстрелы в грохоте этой перестрелки да из бесшумного «Редвига» мне ни за что не различить, но хорошо видно на экране, как неуклюже валятся и довольно быстро тускнеют «горячие» фигурки атакующих.
Настырные они и упрямые! Сумеем ли ещё отбиться?
– Дарк! Кэп... у тебя там как? – кричу нашему капралу во встроенный микрофон шлема.
Хочется хотя бы голос его услышать – мне и этого хватит, чтобы знать, что он жив и справляется там один в просторном холле заброшенного дома.
Дарк не успевает ответить – тяжёлый глухой удар сотрясает весь дом от крыши до подвала. На головы валятся куски потолочной штукатурки, в воздухе зависают густые облака пыли.
Тяну от горла на подбородок и на нос защитную маску фильтра почти инстинктивным движением. А в голове мысль: «Чем они таким бабахнули? Что это за калибр вообще?» На миномёт не похоже. Это точно та штуковина, о которой говорил Энджел.
– Эндж! Что у них за пушка там? Ты видишь, Энджи? – зову нашего снайпера, а в ответ только слышно по связи, как шумно через разжатые зубы дышит наш капрал, как он ругается на всех и даже на себя самого.
– Энджи!!! Энджел!!! – ору уже во весь голос. Наверно, меня слышат сейчас все и в доме, и даже на улице. Хаммер смотрит мне в лицо с приглушённой тревогой, спрашивает, но сквозь грохот выстрелов я скорее по губам понимаю, что он говорит, чем различаю голос в наушниках:
– Энджи?.. Что-то с Энджелом?..
– Я быстро! Я посмотрю – и назад! Держись, хорошо!
Хэм в ответ кивает, отворачивается, отстреливаясь. Под прикрытием его огня бросаюсь из кухни в коридор.
Вот она, лестница на верхний этаж, а там и на крышу.
Второй такой же мощный взрыв роняет на колени. Дрожит весь дом, ступеньки под ногами и перила под пальцами правой руки. Ещё в третий раз так же шандарахнут – и нас просто завалит обломками, а сам дом сложится, как детский конструктор.
Откашливаясь и задыхаясь после перенесённого удара, взбегаю вверх – и на миг останавливаюсь в тупом онемелом изумлении.