Потолка над вторым этажом попросту нет. И чердака. И крыши тоже нет. Ничего нет больше.
Я вижу сумеречное небо и первые звёзды. Глаза тут же привычно выхватывают самую яркую из них – наш материнский корабль на орбите. Отфильтрованный маской воздух даже гарью не пахнет, он кажется таким прохладным и чистым, как поздним вечером только и может быть.
Энджел! Где же искать его теперь?
Сам я никого живого не вижу среди груды обломков – среди всего, что было только что частью дома. Возле частично уцелевшей стены и прямоугольной дыры – вынесенного взрывом окна – куски искорёженного потолочного перекрытия, обломки мебели, изломанная кровать. Точно, когда-то здесь была спальня или комната для гостей. Теперь ничего не понять, всё настолько разрушено, будто перемолочено гигантской кувалдой.
Сканер экрана ищет живого, и я не хочу торопиться, медленно оглядываюсь кругом. Но живых здесь больше нет. Тепловизор отмечает лишь местами разгорающиеся очаги живого огня. Тлеет и дымится какое-то тряпьё, весело потрескивают обломки деревянной надстройки дома.
Не могу поверить в первую нашу потерю, зову и зову его в голос по имени, нашего Энджела, никогда не унывающего улыбчивого шутника. Ведь я же просил его спускаться вниз, возможно, он послушался, и сейчас он где-то там на первом этаже, вместе с нашим Дарком.
Цепляюсь носком ботинка за что-то и невольно бросаю взгляд вниз – это покорёженный ствол «Редвига», снайперская винтовка Энджи, вернее, то, что от неё осталось. Больше ничего не могу найти, зато снизу замечают меня – и пули несколько раз ударяют в шлем и в нагрудную пластину. Громко дзынькают, но броневую защиту им не пробить. Если случайно только попадёт в стык, в шею или под мышку.
– Что там, Херти? – слышу голос Хаммера одновременно с грохотом стрельбы, и он возвращает меня в реальность.
Хэм один там сейчас, и я бегу обратно, по шаткой лестнице вниз, прыгаю через обломки и через заваленные хламом ступеньки.
Сверху вижу, как влетают в окна холла с нескольких сторон одновременно и катятся по полу, подскакивая и переворачиваясь, большие гильзы. Из них белыми клубами поднимается какой-то газ. Отрава или просто «дымовуха»?
В плотном облаке газа, низко повисшего над полом, с секундным опозданием замечаю Дарка. Он копошится как-то совсем неуклюже, но никак не может ни подняться, ни отползти в сторону. Успел ли он натянуть маску? Скорее всего, нет, поэтому так дезориентирован.
Помогаю ему, оттаскивая за лямки разгрузки под защиту опрокинутого на бок стола. Столешница толстая, но и в ней видны дыры от пуль.
Капрал тяжело дышит и шарит потерянно рукой по полу, ищет автомат, как будто не чувствует или не понимает, что держит его левой рукой.
– Чем они ударили таким? Ты видел? – Дарк ловит мой взгляд сквозь щиток экрана, видит в нём что-то, без слов понятное, шепчет, и, если бы не микрофон, усиливающий звук его голоса, я бы не расслышал ничего: – Энджи нашего достали, гады... А Хэм... Он как там? Ты видел его?.. Хаммер! – тут же громко кричит чуть не во весь голос.
Стол закрывает нас вполне надёжно, но мешает просматривать оба окна. Выглядываю чуть сбоку, кончиками пальцев в несколько касаний выравниваю сбившуюся настройку картинки на сенсорном экране.
О, как же их много! Проклятье! Я могу даже без помощи усиливающих возможностей экрана и тепловизора их видеть, видеть, как они перебегают, всё ближе подбираясь к дому, к веранде. Если не отогнать атакующих плотным огнём, через несколько минут они полезут в окна. Дарк это тоже понимает не хуже меня, но он отвлечён сейчас, он прислушивается к стрельбе на кухне: на месте ли Хаммер?
Хаммер пока на месте и держится – я слышу грохот его тяжёлого «Триптиса» и знакомые уху двухтактные очереди: одна короткая и вторая – чуть дольше. Его знакомый почерк.
Отравляющий дым медленно рассеивается, поднимаясь выше, и Дарк, подаваясь ко мне ещё ближе, шепчет:
– Это фитон – удушающий газ... Им нужен живой... один из нас... допросить, не иначе...
Киваю, соглашаясь. Только не удалась затея. На нас маски фильтра, с ними даже фитон не страшен.
А капрал тянет меня к себе ещё ближе за петлю на разгрузе, к самому лицу приближается, стягивает маску, открывая губы, и приказывает очень тихо: