Пф.. тоже мне, охранник.
Обыкновенный щенок, у которого еще молоко на морде не высохло, а не жестокий цербер, которого боятся все чванлово-копытные. Оскорблённо фыркнув, подчеркнуто громко лязгнула цепями и легла на пол, свернувшись калачиком.
Спи, спи.. демонюка хренов. Пусть тебе всю ночь снятся обнаженные развратные красотки, которые будут с похотью во взгляде ожидать твоего стручка, а у тебя, ой беда, беда, повиснет на пол шестого.
Кривовато усмехнувшись, подложила руки под щеку и, прикрыв глаза, погрузилась в тяжелый, беспокойный сон.
Мне снова снился этот сон. Вновь возвращая в тот проклятый день. Безжалостно распыляя по телу панический, животный страх, который останется со мной до конца моего жалкого существования.
"Ледяные, дрожащие пальцы мамы сжимали мою ладонь, а хриплый, торопливый шепот шевелил вьющиеся волосы у детского виска.
- Ты слышишь меня, Поля? Поля? Открой глазки, слышишь? - Мамины пальцы сильнее стиснули мою руку, заставляя распахнуть глаза, в которых плескался первобытный, леденящий кровь ужас. - Ты слышишь меня, детка? Ты должна забрать Настю и спрятаться в своей комнате. Сидите тихо и не высовывайтесь.. он.. он не должен понять, что вы дома.
Осознав, что я не реагирую на ее слова, мама легонько встряхнула меня и, приблизив своё лицо, тихонько прошептала:
- Услышь меня, доченька. Пожалуйста.. скорее.
Ритмичный треск поворачиваемого ключа в замочной скважине заставил маму резко обернуться и неосознанно жестче сжать мою ладонь.
- Он здесь.. он уже здесь..
Сцепив наши с сетренкой руки, она подтолкнула два хрупких тельца к двери, которая вела в детскую комнату, а сама.. сама посмотрела на нас полным щемящей, пронзительной боли взглядом.
- Я люблю вас, мои крошки. Всё будет хорошо. Он просто.. просто поговорит со мной. Всё будет хорошо.
Её голос дрожал. То ли от страха. То ли от интуитивного понимания, что в этот раз.. именно в этот раз, всё пойдёт не по обычному, ставшему таким привычным для нас троих сценарию.
И я не поверила ей.
Не поверила, что всё будет хорошо. Потому что знала, что отец снова найдёт нас, куда бы мы не уезжали и где бы не прятались. Он всегда находил. Всегда. Будто ведомый непостежимыми, дьявольскими силами. Словно имел звериный, безошибочный нюх. Всегда находил. Всегда. И каждый раз я слышала одни и те же слова от своей мамы: "Всё будет хорошо. Он просто пришел поговорить". А потом.. потом свежие, страшные травмы, которые ей приходилось скрывать ото всех. Спешно замазывать толстым слоем дешёвой тоналки, чтобы просто выйти из дома за несчастным пакетом молока и позавчерашним, пахнувшим плесенью хлебом.
Мама.. Моя мама. Опять ты меня обманываешь.
Снова пытаешься скрыть всю правду, думая, что твоя девочка ничего не понимает, всё забудет. А я.. я слышу, как ты каждую ночь надрывно кричишь в подушку, думая, что мы спим и не слышим, как твоё сердце разрывается на части. Как ты отчаянно пытаешься сдержаться и не распахнуть окно, чтобы вытолкнуть своё худосочное тело с шестого этажа. Рыдаешь навзрыд и терпишь. Терпишь эту чертову жизнь ради нас. Ради меня и Насти. А утром.. утром ты вновь улыбаешься нам, целуешь наши впалые щечки и предлагаешь на завтрак свои фирменные подгоревшие гренки. Да.. ты думаешь, что я ничего не замечаю. А ведь ты понятия не имеешь, что я каждый раз вздрагиваю, когда подъездная дверь громко впечатывается в косяк, когда створки лифта, скрипя, открываются, выгружая пассажиров на нашем этаже.
Мама..
Мне хотелось крикнуть ей: "давай спрячемся вместе.. давай выпрыгнем в окно, сделаем всё, что угодно, только бы не попадаться этому зверю на глаза". Но, в тот раз, я молча взяла сестренку за руку и, забежав в свою комнату, плотно прикрыла за нами дверь. Бегло осмотрев комнату, поняла, что придётся спрятать Настю в ящик с игрушками, а самой лезть под кровать, потому что в короб я не влезу, а полуторагодовалая сестра туда точно поместится. Открыв деревянную крышку, я подняла на руки сестру и, усадив ее меж динозавров и мягких игрушек, приложила палец к губам, давая понять, что она должна молчать и сидеть тихо.