Не знаю, сколько часов мы так сидели. Мои ладони были глубоко исколоты и изрезаны и моментально заплывали кровью. Множество раз Ник вставал, заново омывал их и снова садился, кропотливо, осколок за осколком, очищая от стекла. Мои руки так никогда полностью не заживут. Долгое время я буду пугать людей безобра́зными розовыми шрамами, потом не буду спать ночами, исступленно расчесывая зудящие раны, сдирая подсыхающие корки, в конце концов кожа побелеет и примет привычный вид, но и спустя годы тонкая паутина навсегда останется на моих ладонях в память о той ночи, вызывая вопросы у самых внимательных.
В какой-то момент Ник в очередной раз осторожно провел пальцами по моим рукам и не нашел ни одного кусочка стекла. Обработал антисептиком и замотал бинтами, оставив на свободе лишь кончики пальцев. Все было готово, но он не отстранялся. Затягивая мой взгляд в омут своих темных, глубоких радужек, он провел по щеке, запавшей за последние дни под скулы.
- Я могу сделать тебе больно.
[1] Если кто-то подзабыл, то подброшу пикантности: Лили Джеймс – мать Фрэн, первой возлюбленной Ника.
Глава 10
Я пришла к ним до завтрака.
Несмотря на ранний час, никто не спал.
Подходя к дому, смотрела через огромное стекло кухни – как они сидят за столом, пьют кофе.
Меня заметила Мариза, вскочила, опрокинув стул, влетела мне в руки:
- Мама!
Я обняла ее – ей это было нужно, а сама смотрела на родителей и братьев. На их лицах читалось бесконечное облегчение: пришла. Жива.
- Мама, что с твоими руками?
Я опустила взгляд на свои ладони, как будто впервые заметила:
- Нечаянно уронила стакан и сильно порезалась, когда собирала осколки.
- Больно было? Кровь текла? Покажешь мне?
- Покажу, когда буду делать перевязку. Пойдем за стол, я голодная.
Конечно, я никого не обманула. Не берусь предположить, какие догадки строили мои родные по поводу того, как и с кем я провела прошлую ночь. Будь у них хоть малейшая надежда на то, что из меня можно вытрясти правду – они бы вытрясли, но добиться от меня ответа тогда было все равно что пытаться пальцем ковырять мореный дуб. И они не трогали. Скоро они начнут предпринимать попытки вернуть меня к нормальной жизни: звонить, проводить беседы, вытаскивать на прогулки и в магазины, но сейчас им достаточно того, что я просто есть. И я благодарна им за это.
Я никогда даже в мыслях не возвращалась к ночи с Ником.
Он ушел перед рассветом, в мгновение, когда я ненадолго забылась сном. Мы не обсуждали случившееся ни друг с другом, ни с другими. Ни тогда, ни потом. То, что произошло между нами не было ни любовью, ни страстью, но злостью, борьбой, болью двух смертельно раненых животных. Клубок отчаявшихся, яростных, сплетенных животных. Мои плечи, руки и бедра были в синяках. Как объяснял Ник Лили свою разодранную исцарапанную спину и задницу – я не знаю.
Странно, но хотя технически случившееся было сексом, я никогда не воспринимала это так, и думаю, что и Ник не воспринимал. Как бинты на моих ладонях прятали порезы, так и половой акт с Ником был припаркой, лекарством, скальпелем, вскрывшим нарыв и выпустившим гной из раны.
Я бы не смогла сейчас даже определить запах мужчины – я, которая воспринимала мир через обоняние с тех пор, как себя помню - и это было первым звонком тех перемен, что назревали во мне. Ночь прошла, и я все еще дышала, но со мной было не все в порядке и не будет в порядке еще долго. Мир вокруг сгущался, склеивался до серого душного безопасного кокона, в который я заворачивалась, не желая ощущать цвет, свет, звуки и запахи.
***
Двадцать первого ноября у меня с задержкой на десять дней начались месячные, и только увидев алое пятно на ластовице трусов, я поняла, как сильно надеялась на то, что могу быть беременна, и как боялась себе в этом признаться. Узнать, что Локи не умер окончательно, что я ношу еще одного его ребенка – я так хотела в этом найти свое спасение! Сейчас я понимаю, что мне повезло: окажись в самом деле в тягости, я бы зациклилась на несчастном дитя, перенесла бы на него всю свою любовь, боль и горечь, отравила бы ему детство и омрачила будущее, но тогда… Тогда это было ударом.
Не в силах выносить сама себя, я вышла из дома, бессмысленно нарезала несколько кругов, не принесших ничего, кроме ощущения тупого отчаяния и, конечно же, оказалась перед магазином. Я не была там с той самой пятницы, как погиб Лукас – ровно неделю назад, запоздало дошло до меня.
Я бросила взгляд через дорогу: зайти к Ронни? Но, по правде мне не хотелось ее видеть. Обе глубоко страдая, мы по-разному переживали свое горе. Её слезы и разговоры о сыне царапали меня так же сильно, как и её – мое каменное молчание. Помедлив, я решила, что навещу свекровь завтра. Наверное.