- Вряд ли это возможно в том виде, в котором ты себе представляешь. Я уже не тот очаровательный взбалмошный ребенок, каким ты меня, наверное, до сих пор воспринимаешь.
Бьянка улыбнулась:
- Не без этого. Очень трудно привыкать к тому, что дети взрослеют и приобретают собственное мнение. Что чужие, что свои. Но я уверена, что из тебя получится не менее очаровательная взбалмошная женщина. Если ты это позволишь.
Вдруг некстати подступили слезы.
- Я стараюсь. В какие-то дни получается лучше, в какие-то – нет.
Теперь уже и у подруги были глаза на мокром месте:
- Знаю, Ева, это видно. Бывают моменты, когда ты словно загораешься— это так заметно! Я прямо вижу, как ты сияешь – а потом тебя снова выключают. Это так неправильно и несправедливо! Ах, если бы мне уметь все поправить взмахом волшебной палочки.
Я встала из-за стола и, подойдя к Бьянке, обняла.
- Вы и без того много делаете для меня. Я, наверное, должна признаться. Я не хотела приезжать, ужасно не хотела, но сейчас так рада тому, что я здесь, с вами.
- Я знаю.
- Что?
- Что не собиралась приезжать. Ты тянула с ответом, не с первого раза отвечала на звонки…Твои братья уже почти решили отстать от тебя и пусть бы ты сидела до лета в Испании.
- А почему не отстали? – спросила я, заранее предполагая ответ.
- Я настояла.
Теперь настала моя очередь спрашивать:
- Ты сердишься?
Она смахнула слезы и лукаво улыбнулась:
- Прощу за честный ответ на вопрос.
- Какой?
- Неужели тебе и правда не хочется?
Да дался всем этот секс!
- Бьянка, ну ты что. Я и не думаю про это.
- А собираешься?
- Что? Думать?
- Думать. Заниматься.
Мне вдруг захотелось объяснить ей, чтобы она поняла.
- Бьянка, это не мое. Секс ради секса. Мне не хочется этого настолько, чтобы лечь с кем-то, кого я не знаю и не доверяю, в постель, лишь из-за желания самого процесса. И я на 99 процентов уверена, что мне все равно не понравится. Наверняка не смогу расслабиться, буду нервничать, лежать бревном, думать, что выгляжу глупо, веду себя как неизвестно кто...Вообще, мне иногда кажется, что я и разучилась всему за полтора года.
- Ого, как все запущено. Я и подумать не могла, что...– жена брата выглядела удивленной. – Но слушай, я все равно не верю, что ты совсем ничего не испытываешь. Ты молодая и привлекательная, и соврешь, если скажешь, что за все то время, что вы с Маризой путешествуете, ни разу не почувствовала хотя бы намека на страсть. О, да ты покраснела!
Я прижала руки к горящим щекам.
- И вовсе нет!
- Еще как! Очень сексуально, между прочим.
- Ха-ха. Не смешно.
- Кто он?
- Никто.
- Это ты братьям будешь рассказывать. Колись уже.
Я кинула взгляд на детей. Они вовсю плескались в бассейне, не обращая внимания на сплетничающих мамочек. Рассказывать особо нечего, но...
- В Севилье. У нас было любимое кафе, мы ходили туда каждый день. Мариза рисовала, я ничего не делала, пила лимонад, пыталась строить планы, исчеркала несколько блокнотов бесполезными списками. Место еще такое уютное, с видом на реку, сад весь в цветах, столики маленькие — располагало к размышлениям. Хозяева — брат и сестра, Мария и Аурелио, очень гостеприимные и дружелюбные. В первый раз, как мы пришли, принесли мороженое в подарок, огромные такие вазочки, посыпано шоколадом, орехами… Ну и разговорились. Они немного знали английский, я в школе учила испанский, со смехом и ошибками общались.
-И этот Аурелио...?
-Да.
Вдруг запахло миндалем и свежей росой. Золотой, прекрасный Аурелио был так прост, добр и порывист, так откровенно тянулся ко мне, что не реагировать на это оказалось совершенно невозможно. Всего на два года младше меня, душой я была гораздо старше. В его желании не ощущалось похоти, во взгляде, направленном на меня, сквозила искренняя влюбленность, не та, что требует обладания предметом, но та, что воспевает в поэмах. Я бессовестно грелась в лучах его чувства, принимала комплименты и дары: цветок, домашние конфеты, вышитый платок, карминные бусы, амулет для защиты от сглаза, кувшин оливкового масла. Так тепло и безопасно было ощущать ласкающий взгляд на своих губах, плечах, наслаждаться мимолетными касаниями: задержать пальцы в своей руке, словно случайно дотронуться до волос. Однажды, пока Мариза рисовала портрет Марии, он предложил скоротать время и научить меня печь хлеб. Я по глупости согласилась и ощущение его тела за спиной;
сильных рук, направляющих мои дрожащие ладони, помогающих месить тесто— больше оливкового масла, ми альма, пальцы должны быть влажными;
щекочущего голоса на шее, объясняющего бархатным тембром: медленней, керида, медленней — одно из сильнейших эротических переживаний, когда-либо испытываемых мной до сего времени. Я не помню, как мы приготовили хлеб и как я оказалась дома, трясущаяся и возбужденная, больше всего желающая выскользнуть за дверь и прокрасться воришкой по спящему городу до маленького сада, благоухающего пьянящими вечерними цветами, где — я знала наверняка — меня в эту ночь ждали.