Эту историю помнил даже сам Стефан: Велимиру так хотелось княжескую булаву, что он, недосчитав голосов, наспех придумал новый закон. Что ж, вот теперь пригодится…
– Насколько я вижу, – размеренно продолжал Корда, – эти условия сегодня соблюдены, так что, если присутствующие не имеют ничего против…
– Жаль, нет художника, – шепнул Стефан брату.
– М‐м?
– Художника. Запечатлеть историческое событие, собрание Совета. Интересно, как бы картина называлась? «Столовый совет» или «Совет за чаем»?
Марек поперхнулся пирогом.
Тишь. Темнота. Ставни теперь открыты, в окна из немыслимой дали смотрят звезды – как огоньки далекой деревни, мимо которой пронесешься в карете, так и не узнав названия.
Это законы ночи, князь Белта… Отнеситесь к моим словам серьезно…
Стефан обернулся, услышав скрип двери. Зашел Марек с хилой свечкой в руке.
– Так и знал, что не спишь.
– Спать перед поединком – дурной тон.
Дуэль назначили на раннее утро; Марек и Корда вызвались в свидетели. Стацинский выбрал сабли. Стефан ожидал, что юноша немного притихнет, но его перспектива драки только раззадорила.
– Не нравится мне этот поединок, – сказал Марек, устраиваясь в кресле.
– Кому нравится…
Глупо и горько до нелепости: сдерживаться столько лет в Остланде, чтоб, едва приехав домой, нарваться на драку со своим же соотечественником.
– Странно это, – проговорил Марек. Он при скудном свете пытался набить трубку – отцовскую, как разглядел Стефан.
– Это во Флории тебя научили курить?
– М‐м… Я говорю, странно. Он за все время пару раз рот раскрыл, и то – чтобы нарваться на дуэль…
– Интересно. – Уж не собирается ли этот мальчик таким образом сорвать восстание – перебив на дуэли заговорщиков? Надо бы выяснить, действительно ли он родственник Стацинским… и кто привел его к отцу под крышу.
Стефан отошел от окна, сел на диван. Марек, подобрав под себя ноги, сосредоточенно курил, неприятно пахнущий дым расползался по комнате.
– А ты у нас и швец, и жнец, и на дуде игрец… Ты и оружие в Чезарии нашел?
– Нашел, – коротко сказал Марек. Кажется, он хотел что-то добавить, но передумал.
Если только договор с цесарем не перекроет этому оружию путь, как и опасался отец.
– Конечно, – раздумчиво проговорил брат, будто продолжая начатый спор, – я думал насчет кораблей. Вуйнович прав, мы и так сильно зависим от флорийца. Не захочет драться – и мы никуда не двинемся. Вздумается ему, он отправит нас куда-нибудь в горы Саравии, решив, что там мы ему нужнее…
– Вы теперь под его начальством?
Брат пожал плечами.
– Так-то нет, считается, что мы его короне не служим. Но клятва добровольцев, Стефан…
Марек опустил трубку и поглядел на брата.
– Ты ведь давал присягу. Уж ты-то знаешь…
Если у короля Тристана есть хоть сколько-то здравого смысла, он поймет, что восставшая Бяла Гура ему нужнее, чем семь тысяч не слишком хорошо обученных бойцов.
Но только во всей этой авантюре здравого смысла не так много.
…Если тот, кто рожден от создания ночи и человека, не проходит вовремя посвящения, он скоро умирает. Гниет заживо.
«Вряд ли, – подумал Стефан, – у меня будет время заживо сгнить…»
Глава 4
Рассвет был холодным и туманным – почерневшую башню старой церкви наполовину размыло. Розовое раннее солнце будто пятнами проступало сквозь серую завесь. Тишина стояла почти бездыханная. На обожженной земле возле развалин трава так и не выросла, оттого и говорили, что место здесь проклятое. В самый раз для поединков.
– Господа, – зевнув, сказал Стан Корда, – в последний раз предлагаю вам примириться. Пожмите друг другу руки… и пойдемте уже обратно спать.
Он набросил на плечи меховую доху, в это время года неуместную, но и под ней дрожал и ежился.
– Что ж ты вызвался в свидетели, когда знал, что поединки проходят на заре? – засмеялся Стефан.
– Оттого, что все должно быть сделано по правилам. Пан Стацинский, вы вчера откровенно нахамили. Извинитесь сегодня с той же откровенностью, и, я уверен, князь забудет об этом недоразумении.
Юнец упрямо покачал головой. Куда только делся роскошный наряд – теперь молодой Стацинский был одет до неприличного просто: штаны да рубашка, несмотря на холод. Только серебряная цепочка по-прежнему висела на шее. И в глазах – не подростковая дерзость, не бравада, а нечто другое.
Нечто большее.
«Что же я ему сделал?» – недоумевал Стефан. Возлюбленную увести никак не мог – когда он уезжал в Остланд, любимыми женщинами Стацинского были мама и нянька. С отцом его и братьями они сражались в разных отрядах, и Стефана можно обвинить во многом, но не в их смерти…