Глава 6.
Ехали мы долго. Я успела испугаться, запаниковать и уснуть. Прошло два с половинной часа, прежде чем машина остановилась. Мы были далеко за чертой города. В ночной темноте, не освещенной городскими огнями, в глубокой тишине, меня вытащил с машины, кажется маньяк.
Гена поднял меня бережно на руки, и понес в какой-то дом. Среди кушаров, в непроглядной темноте, он упорно шагал по одному ему ведомой тропинке. Дверь если и была заперта, то от удара с ноги распахнулась настежь, с противным скрипом. Меня скинул как мешок с костями на пыльный диван.
Вспышка яркого света ослепила глаза, привыкшие к темноте. Веки пронзило болью и потекли слезы.
—Не плачь сладкая, я буду с тобой хорошо обращаться.
Генадий приподнял мое лицо за подбородок, и наклонившись впился колючим, наглым поцелуем с привкусом перегара и жженой марихуаны. Меня заворотило от отвращения. Не в силах сдержать рвотный порыв я пустила радугу прямо в лицо этому наркоше. Гена с матерными воплями оттолкнул меня обратно на диван и убежал, в соседнюю дверь. Спасибо моему организму, он оградил меня от посягательств на некоторое время. Когда глаза привыкли к свету я смогла осмотреться. Обстановка оставляла желать лучшего. Старая советская мебель. Ковер на стене с проплешинами от моли. Облупленная краска на косяках. И кривоватый пол, покрашенный когда-то ярко оранжевой краской. Диван на котором я лежала, оказался старой тахтой, со стертыми подлокотниками и треснувшей спинкой. В комнате местами свалены непонятные коробки. Потихоньку контроль над телом мне возвращался. Я с большим трудом приняла сидячее положение и стала раздумывать что же делать. Родители врят ли меня будут искать. А больше некому. Да и кто меня найдет в этой глуши. Отчаяние стало заполнять мое сознание. Из глаз брызнули злые слезы на судьбу, или на себя. Ведь не пойди я в тот клуб, нечего этого бы не произошло. Сидела бы в своей новой съемной квартирке, пила вкусный чай с бергамотом, накидав туда маршмеллоу. Услышав скрип половиц я приняла лежачее положение в приступе паники и страха. Во рту было неприятно кисло да и лужа "радуги" стала источать неприятное амбре. Генадий подошел ко мне и подняв больно за волосы, установил зрительный контакт.
—Ты грязная шлюшка, не смей так больше делать, поняла? И не реви. Слезы делу не помогут.
Он отпустил меня и сел рядом, отодвинув мои ноги к стенке тахты. Раскурил папиросу, и комната наполнилась едким, жгучим дымом.
—Знаешь зачем я тебя сюда припер? Я следил за тобой два месяца. Как то увидел в компании и ты чем то зацепила. Только ты не замечала никого вокруг, кроме того помазанного мальчика. Что только в нем нашла?
—Рося веселый и добрый! В отличии от тебя!
—О, смотрю голосок прорезался.
Я захлопнула рот и отодвинулась от него, поджав под себя ноги.
—И двигаться уже можешь. Быстро организм справился. Все-таки вколоть было бы лучше, чем добавлять в коктейль. Но ты все равно никуда не денешься.
С этими словами он достал из кармана жгутовую веревку и сграбастав, вяло сопротивляющуюся меня, привязал к стенке тахты. В дереве местами, были дырки от болтов, что хорошо подошло под размер тонкой, но прочной веревки. Перевязав по туже, Гена собрался уходить.
—Ты тут надолго. Можешь не орать, не поможет.
Дверь давно закрылась. А я все так же сидела в тишине, переваривая то, что он сказал. А как же человеческие потребности? Вот мразь! Оставить меня тут без воды и еды. Про естественную нужду я вообще молчу.
С такими мыслями я и уснула, заплаканная и привязанная к кровати у своей же "радуги".
Утро принесло с собой ломоту в теле, головную боль и Генадия с кофе. Удивительно. Его настроение разнится от маньяка насильника, до чуткого романтика. Он протянул мне кофе. Мои руки настолько затекли от туго перевязанных веревок, что приобрели бледный свет и атрофировались. Гена поставил кофе на старый журнальный столик и разрезал веревки ключом. Я вскрикнула от режущей боли, которую принесло натяжение веревок, перед тем как мои руки обрели свободу движения.
—Гена зачем тебе это? Отпусти меня а. Меня ведь ищут. Да и другими способами можно получить удовольствие.
Пока я его убалтывала, он аккуратными движениями растирал мои кисти рук. Я бы назвала эту ситуацию романтичной, если бы не одно но. Человек, который оставил меня на ночь в этом сарае, связанную! Ненавижу!
—Я хочу в туалет. Всю ночь терпела.
Сказала и взглянула с немым укором в глаза этому, местами адекватному наркоману.
—Да, конечно. Как выйдешь на право по тропинке метров десять и упрешься.
—Туалет на улице?
Для меня. Городской девушки это было полным свинством. Моему негодованию не было предела. Возле туалета я наткнулась на колонку. Как то в одном из советских фильмов, я видела подобное. Умывшись ледяной весенней водой я пошла обратно в дом. Сбегать не вариант. Единственный выход, возле входа в дом. А вокруг двухметровый забор так что без вариантов. Тем более как я голодная дойду до дома? Без денег и телефона. Все осталось в том злосчастном клубе. А здесь походу останется моя жизнь. Но я стараюсь не думать о плохом. Преступив через порог дома я встала в нерешительности. Гена неадекватен, поэтому врят ли отвезет меня домой сейчас. Просить его о чем то бесполезно. Останется только терпеть и не нарываться. Жить то хочется. А вот как поем я обязательно что не будь придумаю. Но моим даже таким скудным мечтам не суждено было забыться. Кроме кофе у Гены с собой нечего не было.
—Гена я ведь человек, и мне надо как минимум питание. Нормальные условия.
—Я привезу по позже.
Гена отмахнулся от меня, как от назойливой мухи и стал шуршать коробками. Вытаскивая содержимое и раскладывая его прямо на грязный пол. Прямоугольные сприсованные пакеты сушеной травы...
Так он привез меня в свой тайник. Вытащив пару пакетов, Гена снова меня привязал и ушел. Так и потянулись дни. Меня кормили, поили и рассказывали как любят.
Я конечно мечтала о великой любви. Но это уже перебор. И совсем не то что мне хотелось бы. Примерно на четвертый день моего заточения я не выдержала и сорвалась. Накричала и била всем что попадется под руку. Жаль что связанную, Гена с легкостью одной рукой приподнял меня за горло над полом и бросил на кровать. Подойдя, стал целовать. Пытаясь, проникнуть своим языком между, прочно сжатых зубов.