Спалось мне не очень. Я пару раз просыпалась, но быстро засыпала обратно, ощущая ровное дыхание спящего рядом мужчины, биение сердца и жар его объятий. Окончательно проснулась где–то в половину седьмого утра со скверным настроением и железобетонным решением – мне необходимо уехать.
Осторожно высвободилась из рук Джеймса, прилагая усилия, чтобы он не проснулся. Сейчас я могу вспылить и… В общем, ругаться нам ни к чему. Как бы то ни было, он не виноват ни в чем.
Пошла в ванную, умылась, переоделась в свою аккуратно сложенную одежду, при этом в голове крутилась невеселая мысль – я уже полностью обосновалась в его квартире. И, наверное, впервые поняла, что такое насмешка жизни. Кто бы мог подумать, что тот день, полный моего страха и безграничного отчаяния, в “Ночном полете” перерастет в это? И ведь тогда даже предположить не могла тогда о папином наследстве, об очередном предательстве матери, о покушениях, о том, что полюблю Харрисона, что даже забеременею от него.
Когда я покидала квартиру Джеймса, он все еще спал.
Отлично, потому что…
Мне до сих пор плохо.
Возможно, через пару дней мне будет легче, но сейчас мне плохо, хоть я и понимаю, что моя реакция немного глупа. Даже не немного, очень глупа.
У нас отношения изначально были лишь на горизонтальной плоскости. Ему нужен был секс, а мне же помощь с подставой, только Джеймс по умолчанию сделал больше, гораздо больше, чем требовалось. Может, я обманулась, считая, что проявление благородства ничто иное, чем… Влюбленность или же любовь?
На эмоциях сразу отправилась в банк, смотреть банковский ящик. Действительно, как и написал отец, дно у ящика было двойным – то есть расположенный ниже ящик был продолжением этого, только убрать перекладинку.
Все, о чем говорилось в письме, я обнаружила – и дальнейшая информация про папино открытие, новые документы для нас с братом, деньги наличкой, а ещё две карточки и сложенная вчетверо бумажка. Сначала взяла, конечно, бумагу, открыла, чувствуя, как на глаза наворачиваются слезы.
“Джорджине не доверяйте.
Оказывается, любовь тоже слепа.
Ладно, теперь к делу: здесь ваши новые документы и деньги. Уезжайте, пожалуйста! А полимер… Сейчас дошло, что к черту его. Столько всего, правда, успело произойти, но главный вопрос, без ответа, увы, созрел только сейчас – а нужно ли это это изобретение? Что оно принесет в жизнь? Понимаю, что возможность жить дольше для малышей, которые безнадежно больны, но в то же самое время… Что же ещё? Предсказать сложно.
Так что, пока ***ин надежно спрячьте где–нибудь. Бумаги можете оставить здесь.
Берегите себя!
P. S. Простите, что втянул вас во все это.”
Папочка…
Быстро вытерла набежавшие слезы тыльной стороной ладони, обратно свернула письмо и засунула в сумочку. Туда же отправились документы, деньги и карточки.
И, когда выходила из красивого здания с белыми колоннами, одно знала точно – работа отца в надежных руках. Забирать и перепрятывать не буду.
Когда я уже почти дошла до дома, мне позвонил Харрисон. Хриплым ото сна голосом сообщил, что сам бы отвез меня, что уезжает, и он бы хотел… Что–то хотел, не помню – его слова были словно заглушены пеленой необоснованной обиды. Я даже не помню, что сама ответила – вроде бы, сказала, что у меня были дела, и скомкано попрощалась. Или же шепнула, что буду ждать?..
А наша с Ником квартира словно бы “пропиталась” Джеймсом. Я вошла в дверь – дорогую, железную и невероятно крепкую, замок которой взломать можно лишь одним способом – снести стены, а потом похимичить изнутри, которую заказывали мы с Джеймсом через несколько дней после похищения. Я выбирала дизайн, а он систему безопасности.
Я села на диван – тот самый, прабабушки, но тот, на котором мы лежали с Джеймсом в обнимку, шептали друг другу всякие глупости, где он утешал меня от кошмара, делясь со мной теплом.
Я пошла на кухню – и словно наяву он делает мне чай, крепко обнимает, отгорожая от всего плохого.
Я пошла в свою спальню – сильные пальцы нежно касаются моей шеи, а руки прижимают к себе.
Как можно отключить память?
Потому что воспоминания везде – он звонит, а я вспоминаю, как тогда, в ванной, после того, как он меня освободил, Джеймс нежно целовал меня, мыл, а потом одевал и грел своим дыханием мои пальцы.
Он мне снится – а я вспоминаю, как он отвлекал меня бесконечными разговорами, настольными играми, где совершенно случайно всегда выигрывала я – брат и Джеймс вообще всегда ни причем.