— Санти, — срывающимся голосом начала она.
— Мария, оставь меня, мне хочется побыть одному, — даже не взглянув в сторону сестры, произнес он.
— Мне надо поговорить с тобой, — сказала она, стараясь говорить спокойным тоном.
— Говори, — грубо бросил Санти, не замечая, насколько он стал невнимательным.
Погруженный в отчаяние, он перестал чувствовать чужую боль. Он вел себя так, как будто нес груз страданий всего человечества.
— Я должна признаться тебе кое в чем, Санти. Не сердись на меня, а постарайся понять, почему я это сделала, — запинаясь, начала она, и слезы хлынули из ее глаз. Мария знала, какой будет реакция брата.
Санти медленно повернулся в ее сторону и смерил тяжелым взглядом.
— Признаться? — ровным голосом переспросил он.
- Да.
— В чем?
Мария вздохнула и вытерла слезы дрожащей рукой.
— Я сожгла письма, которые присылала тебе София.
Когда смысл ее слов дошел до сознания Санти, гнев, разочарование и горечь словно прорвали плотину, захлестнув его мутной волной, так что он не в силах был контролировать себя. Он с громким треском стукнул кулаком по перилам. Потом, схватив один из цветочных горшков, швырнул его в стену с такой силой, что тот разлетелся на мелкие кусочки, и земля рассыпалась по всему балкону. Затем он повернулся к сестре и посмотрел на нее с отвращением. На ее щеках застыли крупные слезы.
— Я так виновата, мне так жаль, — бесконечно повторяла она, надеясь вымолить его прощение. — Как мне загладить свою вину, Санти?
— Но зачем? — кричал он, отступая от нее на шаг. — Зачем ты это сделала, Мария? Это так на тебя не похоже! Как ты могла?
— Я была обижена, Санти. Я была очень обижена. Она ведь была и моей подругой тоже, — ответила она, желая быть услышанной.
Но он глядел на нее, не видя логики в ее словах.
— Санти, прости меня. Я готова как угодно загладить свою вину.
— Бог ты мой, Мария. Ты! Я бы ни за что не подумал, что из всех членов семьи именно ты предашь нас. Как ты могла оказаться такой мстительной?
Его трясло от ярости. Он выглядел сейчас, как старик. И она была в этом повинна. Она не сможет простить себя.
— Это была ошибка. Я ненавижу себя! Мне хочется умереть! — стонала она. — Прости меня, прости!
— Как ты узнала, что это ее письма? — удивленно спросил он.
— Я забирала их первой по дороге в университет.
— Бог ты мой, Мария, я не знал, что ты способна на такое коварство.
— Я тоже не знала себя до конца, но вынести мысль о том, что ты покинешь меня вслед за ней, было выше моих сил. Я представила, как будут страдать папа и мама. Я не могла этого допустить.
— И ты прочла ее письма.
— Нет, только первые и последние несколько строк.
— Что она писала?
— Что ждет тебя в Швейцарии.
— Она верила, что я приеду. Теперь она считает, что я предал ее.
Он говорил шепотом, как человек, приговоренный к смерти.
— Я думала, что она вернется. Я думала, что она вернется и вы оба поймете, что переросли свою увлеченность. Я хотела, чтобы все было по-старому. Я никогда не думала, что она уедет навсегда. О Санти, я и предположить не могла, что она решится на такое. Как мне жаль, что я вмешалась!
— Мне тоже, — задыхаясь, произнес он, опустившись на мокрый кафельный пол и закрыв лицо руками.
Его сотрясали рыдания. Когда сестра попыталась утешить его, он оттолкнул ее, но она была настойчива, и, в конце концов, он позволил ей обнять его, и они стали плакать вместе.
Только через два года Санти смог окончательно простить сестру. Когда с Фернандо и парой его друзей он отправился холодной июльской ночью спасать сестру от зловещего Факундо Хернандеса, Санти словно увидел себя со стороны. Он сумел преодолеть свою боль и пробудился к жизни.
Мария влюбилась в Факундо Хернандеса осенью 1978 года. Она только что отпраздновала свой двадцать второй день рождения. Факундо был высоким и привлекательным мужчиной, в чьих жилах текла испанская кровь. У него были карие глаза и длинные черные ресницы, которые загибались, словно паучьи лапки. Хернандес был офицером армии генерала Виледы и свою форму, которая делала его еще более привлекательным, носил с гордостью. Он боготворил генерала, проявляя энтузиазм новообращенного, и прохаживался по улицам Буэнос-Айреса с самодовольным и важным видом, который в ту пору был характерен для всех военных.