Отвожу взор от нее, ловко собираю все в пакеты и вручаю замершему Левицкому. В конце концов, он тут жених. Пусть тяжести потаскает. Из-за него едва бутылка вина не раскололась. Сама чуть бережнее беру в охапку подсолнухи и скачками несусь в квартиру.
— Мамке позвоню! — грозит напоследок соседка.
— Ага, — пыхчу от перенапряжения и красноты. Мысленно ставлю галочку потом объяснить маме наше расставание с Левицким.
Характером не сошлись. Бывает.
Быстро запираю дверь на засов и устало приникаю к ней спиной.
— Жених, да? — тянет Левицкий из коридора.
Глава 23. Саша
Марина припадает спиной к двери и устало прислоняется затылком. На щеках пунцовый румянец. Будто лисичка в натертую свеклу залезла по уши.
— Жених, да? — пробую странное слово на вкус.
Оно отдается вибрацией на языке. Такое чувство, что я сунул в рот лимонную шипучку. Непривычно. Непонятно. Вроде бы приятно, но при этом едкий состав конфеты вызывает в желудке изжогу.
Мама давно пытается меня женить. С настойчивостью носорога в брачный период таскает ту или иную самку. Демонстрирует их, как товар на витрине. А я отшучивался, потому что какой из меня жених?
Ко мне если идут за кольцом, то только за эрекционным.
С шестнадцати лет я перепробовал все. От легких наркотиков до оргий. Вряд ли на страницах порнокнижек найдется знание, которое я не протестировал на себе. Последнее, что приходило в мою перегруженную сексом и развлечениями голову — это создание семьи.
Но, блядь. Положа когтистую чешуйчатую лапу заядлого холостяка на черное сердечко, я нахожусь в шоке. Долбанная мышца дрожит и покрывается сахарной пудрой.
Жених.
Трясу головой, затем отгоняю наваждение.
Нет, нет, нет, Левицкий! Ебал, ебу и ебать буду. Все, что стонет, движется и покорно раздвигает ноги. А вот брачные клятвы для придурков, типа Олега и Жени. У меня член исправно функционирует.
Для него достаточно тесных щелок в мире.
— Что я должна ответить? — злобно шикает Марина и выводит меня из размышлений. — Акулина Васильевна, знакомьтесь, это Александр Николаевич, мой любовник? Да, да! Позвоните маме и расскажите, что я едва не дала придурку прямо в подъезде! Идиот! Что те…
Последние слова ударяются в глухую стену. Уши залиты водой, и прозрачные пробки не пропускают ни единого звука. Давление в голове нарастает, когда Марина отходит от двери и шагает вперед.
Не замечает, как в порыве гнева грозно сжимает кулачки и подается ко мне. А я наблюдаю за ней. Крышу сносит от ее близости. Боль в паху нарастает, потому что член отчаянно рвется на волю к долгожданной добыче.
Рыжие волосы, выиграв бой у многочасовой укладки, завиваются в медные кудри и пружинками подпрыгивают в воздухе. Пушок светится в отражении огромного зеркала, отчего во рту скапливается слюна. Ртутные радужки опасно переливаются грозовыми облаками, а в черных дисках зрачков блестят молнии.
— Красиво, — выдыхаю со стоном, и Марина замирает.
Похоже, я говорю вслух.
Она подозрительно косится и прикладывает ладошку к моему лбу. Ее кожа прохладная, влажная. Но я все равно сражен наповал солнечным ударом. Все пылает: лицо, тело, футболка. Штаны. Особенно в районе ширинки.
Искры жалят, когда Маринина рука исчезает.
— Ты здоров? — задумчиво сводит брови.
Хочу ее поцеловать. Немедленно.
Воздух схлопывается в легких при виде покусанных и припухших губ с частично съеденной помадой. Жадно втягиваю апельсиновый аромат и, поддавшись искушению, сгребаю Марину в охапку.
— Эй! — протестующе верещит и бьет по спине, когда я закидываю ее на плечо и волоку в спальню. — Александр Николаевич, здесь разуваются!
Звонкий шлепок обжигает ладонь, а рыжая сучка негромко ахает. От этого звука нервы натягиваются в тетиву. Того и гляди лопнут от напряжения.
Как и переполненные яйца.
Страшная вещь — спермотоксикоз. Еще чуть-чуть, и поверил бы, что реально хочу жениться на Марине.
«Просто надо раздразнить сучку. Все», — твержу про себя, когда скидываю ее на кровать. Дружок в штанах протестующе дергается.
Матрас прогибается, а она ерзает на подушках и забирается выше. Не дав сориентироваться, неожиданно тянет за рубашку с такой жаждой во взгляде, что колени подгибаются. Будто монашка, прожившая годы в воздержании, приникает ко рту.
Чертовски страстная и вкусная дрянь. Один только запах стоит того, чтобы ненадолго уйти в анабиоз. Каждое движение языка бьет током по нервам до черных мушек перед глазами. Я не понимаю, кто стонет.
Она или я?
Мы тонем друг в друге. Вокруг нас безбрежный океан, который бурлит и покрывается белой пеной. На самом дне просыпается вулкан, грозящий сдвинуть тектонические плиты, чтобы уничтожить все живое вокруг.
Есть только я и Марина. Больше ничего не остается.
Она стонет, затем дергает края рубашки. Пуговицы со свистом летят в разные стороны.
— И чего скромницу из себя строила, шлюшка? — фыркаю и наблюдаю за тем, как она разглядывает мою грудь.
Тащусь от того, как Марина выгибается под жесткими ласками и млеет от грубых слов. Хлопает ресницами, жадно проводит пальцами по метке, затем припадает губами к намертво въевшимся буквам.
Прикосновение языка к голой коже, как красная тряпка для быка. Мозги полностью отключаются. Марина уничтожает не тинт. Она вылизывает меня, словно мороженое, и по капле высасывает разум.
— Хочу тебя, — шепчет, затем царапает мелкими зубами затвердевшие соски. — Какого черта ты такой красивый?
— Тише, тише. Не так резво, — перехватываю шаловливые ручки, которые норовят добраться до ширинки, и слышу разочарованный стон. — У меня другое настроение, лисенок.
Марина недоуменно округляет глаза. Садится и смотрится с ожиданием. Вдыхает так, что хочется затолкать ей член поглубже в глотку.
Силком стаскиваю себя с кровати, после чего пододвигаю стул от рабочего стола под недоуменный взгляд. Закинув ногу на ногу, не без удовольствия наблюдаю за тем, как ее серебристые радужки переливаются от предвкушения и страха.
— Вибратор-то есть, скромница? — подпираю кулаком подбородок.
В штанах второе пришествие, апокалипсис и марсиане. Все в одном флаконе. Я вообще удивлен, как сижу в сухих брюках.
По всем примеркам я должен кончить уже раз двести. Минимум.
— Нет.
— Ну ой, Мари, а как же ты себя балуешь? — усмехаюсь, старательно не думая, что кого-то здесь используют в качестве вибратора.
Большого такого. Накаченного и смуглого.
Марина отводит смущенный взор и нервно сглатывает. Поняв ход моих мыслей, она ошарашенно округляет рот и покрывается пятнами.
Как девственница, честное слово. Все рассказывать надо. Лучше любой виагры. Бьет сразу по оголенным точкам возбуждения. Невидимая игла прокалывает висок и вкачивает в череп розовую жижу.
— Чего уставилась? Задирай юбку и раздвигай ножки, — зеваю и кошусь на часы. — Живо. У меня терпение заканчивается.
— Александр Николаевич, — истерично пищит Марина и сдвигает колени вместе.
Обхватывает себя руками, пока пунцовый румянец добирается до корней волос. Диафрагма звенит от противоречивых желаний. Хочется одновременно успокоить дуреху и добиться перелома в ее взгляде.
Только я и сам долго не выдержу.
Подрываюсь и за секунду оказываюсь подле нее. Толкаю на постель и нависаю над ней. Пожираю взглядом неприкрытые помятой блузкой веснушки. Голова кружится от ее близости, а из груди вырывается рваный вздох.
Яростно сжимаю острый подбородок и заставляю посмотреть на меня.
— Ты. Очень. Красивая, — чеканю каждое слово. — Вся. И никакая недотраханная сука по имени Акулина Васильевна не должна влиять на твою самооценку. То, что мы делаем — нормально. Так же, как есть и пить.
— Саш, — дергается, когда я сжимаю свободно лежащую вдоль тела руку.
— Веришь мне? — вылизываю алые лепестки губ.
— Да, — стонет в рот.
Черти выплясывают победный танец у пылающего костра. С восторгом углубляю поцелуй. Дергаю подол юбки. Хлопковая ткань белья щекочет кожу, когда я сдираю трусы под нетерпеливое ерзанье.