Кладу ее ладонь на налитые складки, затем направляю своей рукой.
— Давай, Мари, — шиплю, после чего вжимаю пальцы до протяжного стона. — Дрочи, детка. Покажи, как хочешь меня.
Устраиваюсь на коленях и раздвигаю ослабевшие ноги в стороны.
Она выгибается и стонет, создавая неповторимую какофонию из запахов и звуков. Только для меня. Больше ни для кого. Целую внутреннюю сторону бедра, шлепаю по заднице. Но едва отодвигаюсь, как непослушная сучка сбавляет темп.
Бесит, блядь!
До замирания сердца в груди.
— Расстраиваешь, — недовольно цокаю и выпускаю из штанов радостно подпрыгивающий член. — Мы с другом планируем досмотреть фильм до конца. Старайся. Иначе повторишь в подъезде. В присутствии Акулины Васильевны.
Здесь есть, на что смотреть. Как только звучит угроза, Марина, глядя мне в глаза, протяжно стонет и вставляет в себя два пальца. А я вижу, как там влажно. Будто последний час я ебал ее во все щели, а не едва касался.
Никакое кино для взрослых не сравнится с происходящим в этой крохотной конуре, именуемой по недоразумению квартирой. Марина реально выглядит девственницей. Между ног она розовая, подтянутая и тугая.
Усердно вспоминаю наш первый раз.
Я же ничего ли не проебал?
В глотке пересыхает, когда Марина вытаскивает пальцы и с отчаянным криком прижимает их к набухшему клитору.
«Ты не планировал ее трахать! Не планировал!» — летит перед глазами бегущая строка, пока в паху бурлит раскаленное добела масло.
Вот-вот рванет наружу. Да так, что зальет все вокруг.
«Ты даже презерватив не взял!» — верещит отчаянный голос в мозгу.
А не плевать ли? Я просто хочу ее. Немножко. На половину карасика. Всунул и высунул. Как комарик укусит. Но…
Дрожащий в предоргазменной судороге член красноречиво намекает, что едва он окажется в Марине — воспитывать мне выводок Левицких. Рыженьких. С веснушками. А дети в мои планы не входят.
Как и тот факт, что Марина, закатив глаза, дрожит и готовится кончить. И все также яростно терзает влажные складки.
— Все, все, все, — отталкиваю ее руку под разочарованный стон. — Тише, фурия. Игра продолжается.
Вытаскиваю пояс от гостиничного халата из кармана, словно бывалый фокусник. Ничего не соображающая от возбуждения Марина радостно поддается, не подозревая, какую коварную пытку я для нее затеял.
Когда ее руки оказываются плотно связанными, она хмурится и ищет на моем лице ответы на вопросы.
— Один-один, сука, — рычу и прикусываю тонкий кончик ее носика.
Подскакиваю с кровати под отчаянный вопль и рвущийся из груди злобный смех. Член, правда, не согласен с моим торжеством и обиженно опадает, зарываясь подальше в кожаный мешок.
Ничего. Потом договоримся.
Глава 24. Марина
— Немедленно отпусти меня!
— А все, все. Раньше надо было, лисенок, — насмехается черноволосый мудак, от которого я минуту назад чуть не растеклась лужей по кровати.
Не знаю, от чего мне хуже. Прерванного оргазма, ощущения вонючей субстанции на голове или глухого стыда и боли в груди.
Наверное, все вместе. Глупо повестись и отпустить внутреннюю шлюху могла только я. При взгляде на козла, который издевательски хохочет и застегивает рубашку на широкой груди. Скрывает за шелковистой тканью поблекшее слово «Потаскун».
Дай бог, чтобы оно тебе в кожу въелось, скотина!
— Отпусти! — дергаю руками, но все бессмысленно. Привязана намертво
Низ живота тянет и ноет, а пальцы стремительно немеют в оковах. По всему телу пробегают импульсы, от которых становится некомфортно. Как и от влаги между ног, что до сих пор сочится из меня.
«Шлюха, какая же ты дешевая шлюха, Мари», — горьким пеплом оседают в голове слова, произнесенные голосом Левицкого.
— Ну нет, детка, — издевательски хохочет и бесстыже роется в моей сумочке, которую, по всей видимости, захватил из коридора. — Так-с, где у нас телефончик?
— Ты что вытворяешь? Не смей!
Волнение и первая истерика проскальзывают в интонации, отчего изо рта вырывается жалобный скулеж.
— Не сметь?
Его черный взгляд обжигает похлеще раскаленных углей. Левицкий наклоняется, ставит ладонь возле моей головы и нависает громоздкой тушей. Елочный аромат ударяет в нос, но я старательно игнорирую тот.
Иначе опять заведусь. Легко и с пол-оборота.
— А когда прокатывала меня, чем думала, золотко? — шипит и отводит локон от лица. Дергаю головой. Но почти сразу попадаю в захват безжалостной драконьей лапы с аккуратным маникюром. — Думала, что легко обведешь вокруг пальца, поиздеваешься и ничего не будет?
— Это была просто шутка! — пытаюсь вырваться, но куда там. Дальше только спинка кровати, к которой я привязана намертво. — Слышишь?! Шутка! Я ничего тебе не сделала! Не занималась шантажом и…
Замолкаю, кусаю в отчаянии губу чуть ли не до крови. Вижу, как его темно-карие радужки темнеют от ярости. Теперь они напоминают тлеющие угли, в прожилках которых пляшут демонические огоньки.
— Продолжай.
Упрямо сжимаю губы, и Левицкий сдавливает пальцы. Еще чуть-чуть, и на челюсти останутся пятна.
— Говори, дрянь! — рявкает зло, отчего вздрагиваю всем телом. — Ну! Продолжай, сучка!
— Принуждением! — ору ему в ответ.
С силой отдергиваю голову и едва не сворачиваю себе шею. Боль простреливает затылок, но я не обращаю на нее внимания. В голове красный туман, а возбуждение оборачивается неприкрытой яростью.
— О, правда?
Змеиное шипение пугает до чертиков. Держусь только на одном адреналине, который тоннами вырабатывает мой ошалевший от происходящего мозг.
— Да, — цежу сквозь зубы.
— И сейчас принуждал? — тянет с издевкой, затем щелкает языком и обводит указательным пальцем правое полушарие груди. — Даже в этот момент?
Короткий вздох срывается с губ раньше, чем успеваю отреагировать. Меня ведет от елочного запаха. Внутренние защитные барьеры из хлипкого картона падают под натиском восторга. Жар под кожей оборачивает кровь в горящий бензин.
Взорвусь и не замечу.
— Д-да… — упрямо давлю сквозь стон.
— Лгунья, — шепчет Левицкий, после чего отстраняется и злобно хохочет. — Но ничего. Сама придешь. И ноги раздвинешь, в любую позу ляжешь. Моя, блядь, будешь, пока не надоешь.
— Никогда.
— Никогда не говори никогда. Знаешь такую поговорку, Мари? Теперь скажи «сыр».
— Что?
Испуганно охаю, как только Левицкий одним движением снимает блокировку с моего смартфона. Просто наводит камеру и ловит мое растерянное выражение лица в кадре. Раздается знакомое бульканье из динамика.
Начинаю в панике метаться. Дергаюсь в попытке расправить задранную юбку.
Черт возьми! Там же в галерее его фотографии!
«Какие фотографии, дура? Он сейчас кому-нибудь позвонит!»
— Нет! Не вздумай!
— Хм… Кому же мне позвонить, Мари? — словно читая мои мысли, тянет Левицкий и улыбается, как сам дьявол. Будто уже подписал контракт на мою душу.
— Никому, — верещу в отчаянии и рвусь на волю, но жесткие путы до крови растирают запястья.
— А так неинтересно. Может, маме? Или папе?
— Нет!
— Тогда кому-то из коллег? Олегу, к примеру, — Левицкий наклоняется и давит жуткую ухмылку. — Как тебе, а? Приедет, посмотрит, полюбуется, какая ты доступная шлюшка. Трахнет по доброте душевной…
Отчаянно всхлипываю и мотаю головой, потому что не в силах ничего сказать.
— Или Лена. Хочешь, чтобы Лена сюда приехала?
Вжимаюсь в спинку кровати, подбираю под себя ноги. Из горла вырываются только отчаянные всхлипы, а глаза предательски увлажняются. Жмурюсь, чтобы он не увидел моих слез. И без того скоро превращусь в горстку жалкого пепла.
— Пожалуйста, — сквозь сдавленные рыдания прорывается скулеж. — Пожалуйста, не надо, Саша.
— Что не надо, Марина?
В его голосе странная хрипотца, но я не обращаю на нее внимания. Тело сковано безжалостным льдом, руки холодеют от нарушения притока крови. В груди дыра размером с кратер вулкана, и фантомная боль постепенно становится настоящей.