Прямо не примерочная, а зона отдыха. Даже фонтанчик имеется.
«Если я сама сказала пока, чего же жду ночью звонка? Если отправляю чувства в нокаут, чего же реву из-за тебя?»[1]
— Дура, ай-ай, — подпеваю и быстро снимаю вещи, затем тянусь к платью на вешалке. Ладонь беспрепятственно двигается по гладкой ткани.
Прикрываю глаза и вновь чувствую прикосновения Саши. Его пальцы скользят по обнаженным плечам. Нежные губы касаются уха, перебираются на шею, возвращаются к истерзанной мочке. В голове гудит хриплый шепот, а на коже вибрирует перегруженный возбуждением воздух.
Больше нет ни стен, ни посторонних голосов из торгового зала. Только тишина, горячее и прерывистое дыхание. Оно обжигает по мере продвижения по телу. Еще запах, которым забита вся площадь небольшой кабинки.
Дурацкая елка и раздражающий ладан. Нигде спасу нет.
— Думала, не найду?
Взвизгиваю от неожиданности, прижимаю к себе платье и резко поворачиваюсь. Не верю собственным глазам.
Но Саша здесь. И он чертовски зол.
[1] Строчка Клавы Кокки и Руки Вверх из песни «Нокаут».
Глава 43. Саша
— Да неужели, — Лена картинно разводит руками и закатывает глаза, как только я появляюсь на пороге бутика. — Явились, сударь. Я уже весь ассортимент по два раза перемерила.
В сопровождении свиты из копошащихся консультантов она подходит ко мне с грацией королевы.
Рассеянно прикасаюсь губами к щеке. По носу тут же щелкает аромат апельсинового печенья. Приподнимаю голову в поисках его источника. Взгляд скользит по лицам вокруг, но Марины среди них нет.
Спина покрывается липким потом от предвкушения скорой встречи. Эмоции обрушиваются на голову лавиной и плотно забивают уши. Никогда и ни по кому так не скучал, а теперь схожу с ума от желания увидеть Марину.
Волнуюсь. Даже немного боюсь. Неделя тишины — плохой знак.
Впрочем, чего бы она ни накрутила в голове, я с легкостью развею это. При условии, что я нужен ей.
Пугливый стук сердца отдается вибрацией в легких. Гоню подальше дурные мысли про Марину и Олега. Ведь если она любит его, что делает в бутике с Леной?
Подруга чересчур спокойна для жены, которая гуляет с бывшей любовницей мужа. Поэтому за мыслями не сразу понимаю, что меня дергают за рукав. Прихожу в себя, когда острые ноготки впиваются в ладонь.
— Отомри, герой-любовник, — хмыкает Лена, затем кивает в сторону примерочных и подмигивает. В голубых радужках пляшет отряд чертей вокруг ведьмовского костра.
— Там идеальное платье. Порвешь — задушу.
— Куплю другое.
Дергаюсь вперед, но Лена не отпускает.
— Другое такое же нужно ждать месяц. Вечер на носу. Я предупредила.
Разогнав воздух белоснежной гривой, она кивает консультантам и уходит под цоканье каблуков своей свиты.
Решительно подлетаю к примерочной.
Я устал от недомолвок.
Никогда так сильно не хотел какой-то ясности в отношениях. Марина ворвалась в мою жизнь рыжим вихрем и, точно лесной пожар, сжигает прошлого меня. Обратила в пепел, а потом развеяла по ветру.
Я открыт для нового мира, но Марина резко захлопывает передо мной двери. Да так, что по носу бьет со всего маха.
Сучка.
Я, блядь, игрушка какая-то? Подергала за ниточки и выбросила на помойку?
Нет уж.
Как она сказала? Жених?
Поздравляю, дорогая. Распишитесь и получите. Поедет домой как миленькая. А не захочет, так я в багажник засуну и насильно увезу. Поорет и привыкнет. Нормально. Лена с Аней тоже брыкались. Теперь давят улыбки до ушей.
Аж блевать тянет.
Схема отработана, протестирована. Не вижу смысла отказываться от готовой методички. Которая, правда, летит мне в лоб, как только я переступаю порог примерочной.
Марина, прикрыв веки, танцует и напевает. Звук отсутствует. Растворяется под напором апельсинового печенья, которое цитрусовыми крошками забивается в легкие. Тело разогревается до температуры горения бумаги.
Я — высушенный лист в миллиметре от источника влаги. Самого вкусного и соблазнительного во всей Вселенной.
А Марина даже не замечает меня.
— Думала, не найду? — рявкаю, а сам с трудом сдерживаю ядовитую ярость.
Она взвизгивает и прижимает к груди платье, затем резко оборачивается. Серые радужки переливаются платиновыми бликами. Огоньки недоумения в черных зрачках скачут в унисон биению сердца.
«До чего же ты красивая».
— Что ты здесь делаешь? — хрипит и оглядывается вокруг.
Кончик носа дергается, а дрожь в ее голосе выдает панику. Грудь, едва прикрытая алой тканью, примагничивает взгляд. Заготовленная речь испаряется, как только я натыкаюсь на любимые веснушки.
Мои муравьишки. Тосковали по папочке.
— Забираю свое.
Потом поговорим.
Обязательно обсудим, зачем она закинула меня в черный список. Почему не отвечает на звонки. И какие вещи нужно перевезти в наш дом.
Не хочу разговаривать. У меня другие планы.
Ее слабое сопротивление тает, как только я оказываюсь рядом. Оно падает к ногам с тихим шелестом вместе с красной тряпкой.
Подхватываю Марину под бедра и вжимаю ее в стену. Ответный вскрик взрывается шипучими шариками на губах и щекочет небо медовым стоном. Твердые жемчужины зубов терзают плоть, оставляют отметины. Она зализывает крошечные раны, пока я жадно ловлю ее рот и вновь погружаюсь в пьянящую негу.
Пью этот цветочный нектар со вкусом глинтвейна.
Марина вся соткана из страсти и нежности, которые пронизывают ее великолепное тело. Она отзывается на ласки так искренне, открыто и чисто. Тонкие пальчики тянут за волосы на затылке, а острые коготки жадно царапают шею.
— Моя девочка, — шепчу. — Сладкая кошечка.
Хватаю блестящую сережку и тяну до всхлипа.
Марина выгибается, прижимается оголенной грудью. Мозг на ходу накидывает план действий, а член в шаге от того, чтобы отрастить руки и самостоятельно выбраться из тесной ширинки.
Тоже хочет десерт, который я поглощаю с жадностью сладкоежки. Белая кожа на шее краснеет от моих поцелуев. Синяя жилка отчаянно пульсирует. Вдыхаю аромат Марининого парфюма с жадностью наркомана.
— Саша-а-а, — раздается слабый стон.
— За твое «Саша» готов убить. Повтори.
— Саша, — послушно всхлипывает Марина и мягко проводит по напряженным плечам. — Мой Саша.
Наступил конец света. Эвакуация отменяется. Выживших не предвидится. Чертов бутик скоро сотрет с лица земли от нашей страсти. Вжимаюсь эрекцией во влажное кружево. Марина дрожащими руками тянется к ширинке, а я стискиваю до вскрика мягкие бедра.
— Маленькая извращенка, — с довольным мурлыканьем сгребаю рыжие кудри в кулак. — Сама лезешь на член.
— Заткнись, дурак, — раздраженно шикает в ответ.
Смеюсь и опускаюсь поцелуями на ложбинку между грудей. Кусаю покрытые мурашками холмики, горошины сосков, перекатываю их на языке. Увлекаюсь настолько, что не сразу принимаю суровую реальность. Вздрагиваю вместе с Мариной, когда звучит вой сирены. Она испуганно прижимается ко мне и недоуменно хлопает ресницами.
Тянусь в задний карман.
— Спокойствие, лисенок, — подмигиваю. — Папа.
Нашептываю Марине на ухо какие-то глупости, пока пальцы судорожно вытягивают смартфон. Ведь звонки от семьи у нас пропускают только в двух случаях: или ты в заложниках, или умер.
Третьего не дано.
— Да, пап, — поглаживаю медные пряди. — Если ничего срочного, то я занят.
— Срочное.
Его напряженный тон и кашель мне не нравятся. Тревога просачивается сквозь щели щупальцами, как огромный кальмар. Она выбрасывает облако чернил в мутной воде, которые затуманивают разум.
— Не по телефону. Подъезжай в офис через час.
— Хотя бы намекни, — трясу головой и успокаивающе касаюсь губами виска Марины, которая почти не дышит от волнения. — Иначе за час у меня случится инфаркт.
— Лика.
— Блядь, — рычу сквозь сжатые зубы. — Хорошо. Скоро буду.
Наспех закидываю телефон в карман, затем отступаю.