И я не знаю, как дальше жить. Решительности во мне ни грамм, как и выдержки.
Тяжело любить и ненавидеть человека, который спокойно готовится к свадьбе. А меня держит в качестве запасного варианта, пока рассекает по залу с белобрысой копией Барби в вульгарном наряде и улыбается в камеры блогерам с журналистами.
— Мариночка!
Подпрыгиваю от испуга и спешно прячу нагретый смартфон в крохотный клатч, затем разворачиваюсь с улыбкой к высокой блондинке. Ульяна Маратовна, мать Саши, выглядит потрепанной и побледневшей.
Короткая стрижка ее совершенно не красит, как и жуткая коралловая помада. Но все равно она хороша. Несмотря на сетку морщин по уголкам глаз и дурацкие филлеры, от которых ее красивые черты немного поплыли.
— Ульяна Маратовна, — моргаю растерянно и оглядываюсь в панике, когда она вцепляется в мою руку.
Не знаю, как разговаривать с матерью своего потенциального любовника. Тем более когда Саша проносится в двух шагах в компании раздражающей блондинки-невесты, а сам пялится в смартфон и что-то там пишет.
И у меня жужжит в сумочке дурацкий мессенджер.
— Дорогая, чудесно выглядишь, — моей щеки легонько касаются накрашенные губы, и я вздрагиваю.
Привычка со всеми целоваться в качестве приветствия здесь явно в почете. Елена Семеновна, Евгений Александрович и Саша чуть ли не с половиной присутствующих обжимались. Удивляюсь, как Олег такое позволил.
Да и Аня, которой явно некомфортно. Выглядит она, кстати, прекрасно, но несчастливо.
Впрочем, я тоже.
Этот мир не для нас.
— Спасибо. Что-то случилось? Еда плохая? Цветы повяли?
Появление Сашиной мамы удивляет.
Мы не близки, знакомы шапочно. Больше всего она меня знает, как личного помощника Олега, которому тот доверяет. А у них не лучшие отношения, чтобы Ульяна Маратовна улыбалась мне и водила за ручку по залу.
— Нет, нет, милая, — она грызет ноготок, но почти сразу одергивает себя. — Тут такое дело. Ты же знаешь Анну Вишневскую?
— Невесту Евгения Александровича?
— Ну насчет невесты там все спорно. Кому нужна эта деревенщина из…
Поджимаю губы, и Ульяна Маратовна осекается. Искреннее раскаяние в ее взгляде заставляет меня прикусить язык и оставить едкий комментарий на тему «деревенщины» без ответа.
— Прости, — вздыхает она нервно. — Прости, Мариночка. Я просто очень волнуюсь, понимаешь? Женя мне как сын. Я же его крошкой нянчила. Они с моим Сашенькой в одной кроватке спали. А тут привел какую-то… Девушку. Непонятно откуда и неясно кто. С ребенком, который якобы от него.
Она замолкает, а я шумно вздыхаю.
«Это не мое дело. Не мое», — бормочу про себя, но вслух говорю другое: — Ульяна Маратовна, вы видели Кирилла?
— Кирилла?
— Да, сына Евгения Александровича.
Она растерянно молчит, хлопает накрашенными ресницами. А я замечаю краем глаза, как Аня входит в зал и решительно идет к Евгению Александровичу. Поддавшись вперед, она что-то говорит ему на ухо, затем тянет к выходу.
И он улыбается.
— Не видела, — честно признается Ульяна Маратовна.
— Тогда посмотрите, — невольно дергаю ремень на сумочке, где опять жужжит смартфон. — Все поймете без объяснений.
Она кивает, а я быстро бормочу извинения и растворяюсь в толпе. Знакомая мелодия заставляет замереть на месте, проникновенный голос Олега забирается невидимыми жучками в уши и будоражит изнутри.
Передо мной Саша.
Мы смотрим друг другу в глаза.
Он открывает рот, я замираю в ожидании.
— Ой, Сашенька, наконец-то я нашла тебя! Потанцуем? — белокурая Барби встает между нами и с торжественным видом хватает его руку.
«Не ходи! Не ходи!» — безмолвно кричу, но меня никто не слышит.
— Конечно. Пошли, Лик.
«Да уж, Марина. Ну и вляпалась ты», — думаю, пока глупо пялюсь в широкую спину.
Глава 47. Саша
Вонь от Ликиного парфюма оплетает шею, и я задыхаюсь.
«Вляпалась ты, Саша. Как все объяснять Марине?» — смываю с рук мыльную пену.
Вопрос долбит по черепу и не оставляет простора для импровизации. Еще мама недоуменно косится на мои попытки свалить подальше от потенциальной невесты. Спасибо, выручают Лазаревы. Она слишком увлечена и взволнована появлением Ани.
Ведь Женя как второй сын.
Всегда ревновал маму к нему. Я, Лена и Женя дружили с младенчества, как и наши родители. Сидели на одном горшке, спали на одной кровати под гитарные мотивы старых песен. Когда жена Александра Самуиловича умерла, вектор внимания наших родителей сместился в сторону. Его единственного сына.
«Дорогой, у Жени нет мамы. Мы всегда рядом с тобой, а он один», — постоянно повторяли они.
Ему несли все самое лучшее.
Александр Самуилович ругался, говорил, что его избалуют и парню нужна твердая рука. Но мама никогда и никого не слушала. Баловала младшего Лазарева вкусняшками, забирала к нам в дом. Даже после трагических событий в нашей семье, которые раскололи дружбу папы с отцом Лены, Женя оставался в центре внимания.
Запрет на общение с Соловьевыми только разогрел мамин протест. Они больше не встречались дружной компанией, но огромная доля ее времени и внимания уходили на выяснение обстоятельств жизни их дочери Лены. Поэтому я прочно занял третье место в сердце собственной матери.
Вот и сегодня.
Ее занимают только два вопроса: невеста Жени и попытки выяснить, имеют ли под собой реальную основу страшные слухи про Олега.
«Сынок, ты хорошо знаешь Шершнева? В курсе, что он бывший наркоман? Александр Самуилович говорит, что он бьет Лену. Изо всех щелей об этом талдычат. Как ты можешь с ним работать?» — выдала мама перед началом мероприятия.
Она обладает высоким интеллектом, но распыляя внимание, превращается в беспомощную рыбу. Не понимает, куда плыть в этом мутном потоке. Пытаясь уследить за тремя, в итоге упускает всех.
Мама не заметила состояния Жени и того, что он превратился в инвалида от побоев отца. Проморгала мой испарившийся интерес к Лене. Пропустила факт, что Олег на самом деле старший сын человека, которого ее муж боготворит всю жизнь — Александра Самуиловича Лазарева.
«Пока отец и сын грызут друг другу глотки».
Как можно не заметить? Мне хватило короткого полунамека, чтобы собрать картинку. Мама же до сих пор барахтается в мутной жиже, не видит дороги и путается в размышлениях. Постоянно опирается на чужое мнение, которое ни разу не объективно.
— Ты здесь, — ровный голос, похожий на шелест высокой травы, пробирается уши и выводит из транса. — Насыщенный вечер.
Воробьев, главный спонсор мероприятия и владелец фонда «Жизнь детям», останавливается напротив меня. Смотрит в зеркало, поправляет припорошенные серебром пряди на висках. Его вид выражает холодную уверенность, но в глубине ореховых радужек поблескивают бесцветные нити усталости.
— Сергей Юрьевич, — профессионально улыбаюсь, и челюсть сводит от фальши. — Как мероприятие? Все в порядке? Сейчас по сценарию часовая пауза, которая закончится через пятнадцать минут. Потом Олег выступает с детьми. У них две композиции. За кулисами дежурит бригада, как вы и просили.
Воробьев святой. Другого объяснения у меня нет. Нейрохирург такого уровня беспокоится о чужих детях больше, чем некоторые о своих. И я ловлю себя на мысли, что хотел бы стать таким же отцом.
Но только когда все утрясется. Никогда не подвергну жену и ребенка риску, который пережил сам. Маму ранили, мой нерожденный братик погиб. Все родные умерли, а я еще долго вспоминал чертову автоматную очередь.
Надеюсь, Марина не свалит в закат раньше и дождется меня.
— Саша, давай не так официально, — улыбается Воробьев. — Твои друзья — мои друзья. Я не настолько вас старше.
— Мы на работе, а это требует определенного этикета.
Он дружески хлопает меня по плечу.
— Еще один. Не забудь добавить, что бизнес не терпит эмоций.
— Это точно не ко мне, — выдыхаю и тянусь к бумажным полотенцам.