Скоро зашкалит счетчик Гейгера.
Мы светимся.
Уверен, что проезжающие мимо автомобилисты прикрывают глаза и ругают нерадивого водителя, который оставил дальний свет.
Глупцы.
— Никогда тебя не отпущу, — собираю языком сладкую влагу с горькой примесью пудры на ее висках. — Поняла меня? Ты моя. Точка.
Прижимается плотнее, и я не понимаю, кого трясет больше. Как два забытых вибромассажора в верхнем ящике комода, постоянно натыкаемся друг на друга. Теперь стираем в пыль тонкий лист ДСП, который разделяет нас.
— Саша, — Марина трется пропитанным соком кружевом о вздыбленную ширинку. — Мой Саша.
— Только твой.
Выдирает волосы на затылке, запрокидывает голову, открывая доступ к усыпанной мурашками груди. Гипнотизирует, сучка. Любое ее действие, звук, вздох — все заставляет сходить с ума и жаждать Марину с новой силой.
С трудом протискиваю ладонь между нами. Натянутая ширинка не поддается. А моя сумасшедшая девочка подстраивается под движение пальцев у нее между ног. Дразнит зудящие костяшки, выбивает искры из твердого члена.
— Детка, меня надолго не хватит, — задыхаюсь от вожделения и кусаю изящное плечико, а затем опускаюсь с высокой груди. — Приподнимись.
Она послушно привстает, пока я нетерпеливо срываю кружевную тряпку под ее восторженный возглас. Кусок ткани летит на заднее сидение вместе с выдернутым с корнем ремнем. Как только члена касается слабый поток воздуха, как Марина опускается на меня и окутывает тонкую кожу влажной теснотой.
— Лисенок, — хриплю отчаянно, — стой. Сумасшедшая. Презервативы в бардачке.
— Не-ет, — хнычет и царапает зубами хрящик уха. — Хочу так.
Возбуждение от ее стона мечется из паха в мозг и обратно. Член протестующе дергается.
— Мари, я не успею. Солнышко, я тебя люблю, но ты...
Замолкаю, как старый мотор. Чихаю и кашляю, выдаю клубы черного дыма. Желудок сжимается от страха, а взгляд мечется от распаленных алых щек к покрытым блестящей пленкой ртутным радужкам.
Блядь.
Нечто подобное я предполагал.
Знал же, что не подумаю и пиздану вслух про чувства.
Кадык нервно дергается, вязкая слюна, пропитавшаяся соленым привкусом надежды, щиплет язык.
Мысль, что Марина пьяна, возбуждена и плохо соображает, когда я смотрю в ее расширившиеся от удивления зрачки. Хватаю дрожащую от предвкушения Марину за подбородок и тяну на себя.
— Я люблю тебя, — повторяю тихо. — Не представляешь, как сильно.
— И я, — она стискивает бедра до взрыва пузырьков мыльной пены, в которую обратились остатки серой массы в голове. — Я тоже тебя люблю. И хочу, чтобы ты в меня кончил. Все равно безопасные дни...
Конец фразы тонет в поцелуе, которым я запечатываю ее рот. Мне горячо и вкусно до безумия. Внутри все кипит от бешеного восторга, а взбесившиеся муравьи строевым маршем проходят по остаткам расплавившихся мозгов.
Кусаю юркий язык, стискиваю до хруста тонкие плечи. Позволяю ей двигаться так, как хочется. Помогаю, срываюсь и насаживаю до жалобного визга. Не могу терпеть. Пусть поймет, что творит со мной.
Дурею от каждого судорожного сжатия волшебного лона.
Никаких безопасных дней не существует. Я не ребенок и достаточно живу на свете, чтобы понять эту простую истину.
Но мне плевать.
Забеременеем?
Ну и отлично. Перестанет от меня убегать, а я сделаю все для ее безопасности.
Вдруг осознаю, что не осуждаю отца.
Неважно, как плохо он поступал в прошлом. Ради семьи можно и убить. Плевать, что там настрочили в Уголовном кодексе. Инстинкт, заложенный в нормального мужика с рождения, не перебить никакими запретами.
Нам на роду написано оберегать любимую женщину и потомство.
— Убью за тебя, — рычу и вгрызаюсь в торчащий сосок до сладкого всхлипа. — Ничего не бойся. Никогда. Я всегда буду рядом.
Марина выгибается мне навстречу.
Теряется в нахлынувших эмоциях. Исчезает в несущемся смерче, который сметает все пути. Растворяется в громких завываниях.
Ее. Моих.
Уже не разобрать.
Путаюсь в рыжих волосах, в пошлых хлюпающих звуках, которые прерываются на наши бесперебойные клятвы. Они накладываются друг на друга и звучат единым стихийным оркестром.
Взмыленные и раскаленные до предела, мы сливаемся друг с другом и летим в бездонную пропасть наших чувств.
Глава 50. Марина
Утро встречает меня ноющими мышцами во всех местах, сладкой ватой в голове, ароматом кофе и еловых шишек. Приоткрываю один глаз, натыкаюсь на чудесный вид лесного массива за высоким окном.
Вчера я толком не рассмотрела территорию вокруг Сашиного дома. Помню только длинную дорогу и КПП, где он отчитывал охранников за неуместные вопросы ко мне по поводу документов и приказал внести меня в списки.
Еще лес. Много леса. Здесь он кругом.
Роскошный дом, из натуральных брусьев с элементами современного декора, стоит на самом отшибе охраняемого поселка. Сюда не проехать без пропуска или специального приглашения местных.
Здесь отдельный мир для богатых и властных: магазины, супермаркет, зона отдыха. Даже озеро считается частным. Эдакое государство в государстве со строгим сводом правил, куда я попала совершенно случайно.
Или…
«Я люблю тебя».
Губы растягиваются от улыбки, а мой решительный план побега летит в мусорку.
Куда я теперь пойду? После таких-то признаний?
— Доброе утречко, соня.
Плеча касаются ласковые губы, которые всю ночь не давали мне спать.
Поворачиваюсь и натыкаюсь на тлеющие угольки в окружении темных радужек. Тянусь к смоляной пряди, упавшей на высокий лоб, затем аккуратно убираю ее. Провожу кончиками пальцев по проступающим скулам, прямому носу и мягким губам.
Саша ловит мою руку и целует ладонь. Прикладывает ее к щеке, покрытой утренней щетиной. А я любуюсь игрой молочного оттенка своей кожи на фоне его золотистой.
Невероятно красивое сочетание.
— Я чую завтрак? — мурлычу довольным тоном и немного приподнимаюсь, прижимая к груди одеяло.
Волнение и смущение тут же окрашивают щеки в розовый цвет при виде рельефного живота. На Саше только домашние штаны, которые низко сидят на бедрах. И я замечаю, как тонкая ткань натягивается там, где прячется его возбужденный член.
Веду рукой ниже к выпуклым мышцам на груди, чувствую короткий и рваный вздох, замечаю, как расширяются черные зрачки и заполоняют радужку. Наклоняюсь, целую уголок губ. Его улыбка доставляет мне такое же удовольствие, как и властные прикосновения, от которых остаются следы на коже.
— Люблю тебя, Саш, — шепчу свободно. Меня больше ничего не сковывает и останавливает от признания. Ни глупая первая любовь к Олегу, ни страх вновь потерять дорогого человека.
«А про невесту забыла?» — ехидно шепчет внутренний голос.
Вздрагиваю, но отгоняю подальше его ядовитое шипение. Я уверена, что все наладится. Нельзя признаваться в чувствах и давать обещания, а потом обмануть. Саша не из тех, кто не держит слова. Ведь так?
— Там блинчики, круассаны и яичница с беконом, — перечисляет Саша, когда мы отрываемся друг от друга, и я тянусь через него к чашке кофе. От обилия блюд глаза разбегаются в разные стороны, потому что все выглядит аппетитно и вкусно.
— Заказал?
— Обижаешь, лисенок, — хмыкает весело и привстает, чтобы мне было удобнее. — Сам готовил.
— Оу.
Удивлённо хлопаю ресницами. Никак не выходит представить Сашу в фартуке на кухне. Если только на голое тело и в качестве эстетики.
— Я хорошо готовлю, — прищуривается, замечая, как я хмыкаю.
— Верю, верю, — салютую ему чашкой.
— Не веришь. Ладно. Тогда вечером продемонстрирую. Или в обед.
Вгрызаюсь в хрустящее тесто и издаю протяжный стон. Чертов круассан, как отдельный вид кулинарного искусства. Такое чувство, что его только-только достали из печи. Он горячий, тает во рту и доставляет неимоверное удовольствие сливочным вкусом.