– Нет, Катюша, я предлагаю жить в надеждах, это разные вещи. Часть надежд может даже осуществиться. Горин, кстати, передергивает, хотя и очень умный парень. Уперся – пока у нас капитализм, ничего вообще не будет. Вон в Швеции на самом деле как хорошо люди живут! Мне просто с тем человеком не хотелось соглашаться, уж больно глупо он выступал.
– Мы не в Швеции, мам, ты же сама сказала. И как в Швеции у нас никогда не будет. Там, кстати, самый большой процент самоубийств в Европе. Плохо живут на юге Европы, а вешаются на севере. Почему?
– Потому что жизнь гораздо сложнее, Катюша, чем она кажется в двадцать пять лет, – улыбнулась Елизавета.
– Мне двадцать три года пока, мам.
– Тем более.
– Ты не знаешь, сколько мне лет?
– Я округляю, не бесись. Себе до тридцати пяти, тебе вот так…
Степа, повернувшись назад на переднем сиденье, смотрел на мать и дочь. Да, похожи. Но чем-то очень важном – совсем разные. Сейчас ему было немного стыдно, и трудно было понять, что случилось с ним вчера, как, почему его повлекло к Елизавете… Или не повлекло, просто она так захотела, а он поддался на ее удивительное обаяние, в обеих этих женщинах – что-то бесконечно манящее, неуловимое, какая-то женская загадочная сила, которой не поддаться не возможно. Это ведь было вчера? Как будто прошел месяц или больше, столько событий произошло, столько мыслей, новых, непривычных, появилось в его голове.
– Что, Степа, делать дальше думаешь? – совершенно буднично спросила его Елизавета, как будто о чем-то простом.
Степа растерялся. Это самый сложный вопрос, который можно было ему задать. Если человек учился четыре года, получил диплом, вроде бы начал работать, сниматься, встретил девушку, купил квартиру, а потом всё вдруг у него в жизни затормозило, забуксовало и полетело, в конце концов, в тартарары – всё быстрее и быстрее, одно за другим, неостановимо, и не осталось ничего, и всё надо начинать с начала – вообще всё… Как он может сказать, что он думает делать? Начинать жизнь с начала.
– Степа будет лицом моего проекта – документального фильма, – сказала Катя. – Люди ему поверят. Мне тоже верят, конечно, но у Степы такой вид…
Женщины стали смеяться, и это было совершенно необидно, Степа тоже засмеялся. А что тут плохого, если ему люди верят? Он это и так знает. Он и не пытается никогда никого обманывать – у него не получится, даже если он и захочет.
– О чем твой фильм, Катюша? – поинтересовалась Елизавета, отсмеявшись. – Расскажи, а то как-то, знаешь, странно – я знаю о тебе меньше, чем незнакомые люди.
– Про умирающие города, мам.
– Катюша, ты уверена, что людям нужна такая правда? – вздохнула Елизавета.
– Мам, ну нельзя же спрятаться и ждать, пока мы все умрем!
– А мы и не умрем, Катюша. Просто ты предлагаешь с утра до вечера говорить о том, как все плохо. В любые времена можно говорить о том, что все плохо.
– Я считаю, что в жизни много несправедливого, мам, и пытаюсь это исправить. Социальное неравенство…
– Несправедливость и неравенство, – мягко остановила ее Елизавета, – главный закон жизни вообще, Катюша. Равенства нет в природе, равенства нет среди животных, равенства нет среди людей. Вот Степа красивый и добрый. А Вадик – мордастый и злой. А учились в одном классе. И судьбы у них разные. Степа – киноартист, сидит без денег на переднем сиденье автомобиля губернаторши… Сидит Степа и не знает, куда ему ехать. Куда везут, туда и едет. А Вадик всё знает, хотя мозгов у него мало, а совести нет совсем. Вот какая сложная задача со многими неизвестными и переменными. А ты говоришь – равенство.
– Мам, ты упрощаешь.
– Я к шутке свожу, Катюша, иначе можно завыть от тоски и выть до того, как смерть придет.
– Тебе-то что выть, мам, ты губернатор… – сдержанно ответила Катя.
Елизавета хмыкнула:
– Не оставляешь за мной права думать о том, как плохо живут люди?
Катя пожала плечами:
– Я тебе, мам, как человеку верю. А как губернатору – нет. Не обижайся.
– А ты, Степа? – улыбнулась Елизавета и тронула Степу за плечо, хоть он и так смотрел на них вполоборота. – Ты мне веришь?
Степа кивнул, потом подумал и сказал:
– Я не знаю. Если задуматься – не знаю. А так – верю.
– Прекрасный ответ! – засмеялась губернаторша. – Так и надо. Люди идут за тем, кому верят, не думая. И в любви, и в политике.
– Мам… как ты всё умеешь перевернуть… – Катя покачала головой, еще отодвинувшись от нее. – Я теперь понимаю, почему тебя на это место поставили. Кроме всего прочего.
Машина тем временем заехала во двор губернаторского дома.
– Я всё жду, – продолжала Катя, – что кто-то из моих однокурсников выложит в Сеть то, как на самом деле живет моя мать.