– Пап… – Степа подошел сзади.
Отец обернулся. Да, конечно, надо так любить отца, как всю жизнь его любила мать, чтобы видеть в нем молодого… Отец за этот год как будто постарел на пять лет и стал меньше ростом, почти на голову ниже Степы. Голубые, обычно веселые глаза потеряли блеск, сильно обозначились морщины у рта, на висках, стал подвисать подбородок. Отец был непривычно коротко пострижен, Степе показалось, что оставшиеся на макушке вихры отец слегка подкрашивает.
– А, Степа… – как-то отчужденно сказал отец и протянул ему руку. – Привет… сын… Ты… гм… когда приехал? А я вот… тут… Ты мать уже видел, да?
– Видел. – Степа понял, что совершенно не знает, как начать разговор с отцом о самом важном. А просто так болтать он не собирается. Самое важное, что отец предал мать. Пока Степа шел сюда, он это понял. Но как отцу об этом сказать? – Ты…
– Будешь? – Отец протянул ему сигареты.
Степа пожал плечами:
– Ты забыл? Я не курю…
– Ну да… Это я так… Думал, может, там, в Москве, закурил. Там все курят, – быстро заговорил отец. – Мода была – не курили, да прошла. Опять все закурили…
– Не все, – коротко ответил Степа.
Отец помолчал.
– Что, знаешь уже? – наконец спросил он, глубоко затянувшись в последний раз и выбросив подальше окурок.
Степа кивнул.
– Осуждаешь?
Степа пожал плечами:
– Мать жалко.
– Мне тоже жалко.
– Как ты там… вообще? Зачем? Ушел из дома… Она молодая, ладно. А мама как теперь должна… – Степа с трудом подбирал слова, кляня себя за то, что не умеет говорить выразительно и четко.
– Степ… ты не о том. Меня раздавил капитализм, понимаешь?
Степа ошарашенно посмотрел на отца. Сначала он подумал, что отец шутит. Но тот смотрел на него совершенно серьезно.
– Ты о чем? Я про маму тебе говорю. Какой капитализм?
– Как какой, сынок? Ты вообще ничего не понимаешь? Посмотри на меня! Я – ведущий инженер завода, ночью сторожу клуб, в котором… – Отец понизил голос. – Лучше тебе не знать, что здесь бывает, кто сюда приезжает и зачем.
– А ты здесь зачем? Чтобы эту… – Степа неопределенно качнул головой, – …кормить?
– Не говори так, сынок. Я с Мариной воспрял, понимаешь? Я лежал, придавленный, мать твоя мне примочки ставила. То передачку веселую включит, то пельмешками балует. А мне – жизнь не в жизнь. Пусто, бессмысленно. Зря жил. А с Мариной я понял – нет, еще жизнь продолжается…
– Подожди, – прервал его Степа, – давай сначала. Я не понял. Где ты лежал? Почему примочки? Ты попал в аварию?
Отец ухмыльнулся.
– Да вроде того, сынок. Мы все попали в аварию. Ты вообще не анализируешь, что происходит в стране?
– Я политику не люблю, пап. Давай лучше о вас с мамой поговорим…
– Погоди. Политику нельзя любить или не любить. Она объективно есть – это наша жизнь. То, как мы живем. Или как мы прозябаем. Или как погибаем. Вот у нас когда пошли слухи, что завод закрывается, что то, чем и ради чего мы жили, никому не нужно… Знаешь, кстати, что будет у нас? В части цехов уже потихоньку идет возня какая-то. Оборудование старое вывозят на свалку или на металл тащат. В одной части будет просто склад. Вместо завода – складские помещения. Все чем-то торгуют. Это единственное, чем можно жить, если сможешь пристроиться к остальным торгашам где-то сбоку. А во второй части, новее которая… та-то еще довоенная, а эта в шестидесятых построена… помнишь?
Степа пожал плечами. О чем говорит отец? Зачем? Заговаривает зубы ему, что ли?
– Нет, не помнишь, наверное… – Отец продолжал, как будто не замечая Степиной реакции: – Так вот там, по слухам, собираются строить развлекательный центр, с аквапарком! То есть электромоторы и двигатели никому не нужны, а игровые автоматы и теплая лужа с хлоркой – нужна.
Степа помотал головой.
– Пап, пап… погоди… при чем тут это? Я не хочу о таком говорить. Строили, не строили… склад… лужа… хлорка… Мама тут при чем? Я о ней хотел с тобой поговорить. А это всё… про капитализм какой-то… невозможно понять.
– А что же тут, сынок, невозможного? Ты совсем дурачок у нас, что ли?
– Почему? У меня высшее образование.
– Клоунское у тебя образование, сынок. Голосом даже не своим говоришь в фильме.
– У меня «с» плохое… – пробормотал Степа, чувствуя себя очень неудобно.
Отец стоял перед ним совершенно другой, чужой, как будто посторонний человек, просто похожий на его отца. Для Степы родители всегда были как одно целое. Они и правда раньше всегда были вдвоем. Или ему только так казалось? – Мать говорит, у тебя новая жизнь началась…