– Что смотришь? – прищурился Семен. – У меня здесь всё есть.
– Я понял… А это – шутка? – Степа кивнул в сторону надписи. Семен закрыл ворота и медленно повернулся к нему.
– Шутка, говоришь? Нет. Пойдем, расскажу. Холодно сегодня, топить надо, выгорело всё уже с ночи. Пойдем.
Степа прошел за Семеном в дом, попутно всё осматривая.
– Ботинки скинь, – проговорил Семен, – не в Европе. Уборщиков нет. Если холодно ногам, возьми вон чуни. – Старик кивнул на коротенькие валенки, стоявшие у входа из небольших сеней в комнату.
Семен, сев на корточки, взял кочергу, стал ворошить угли и подкладывать дрова в печь, стоявшую посередине единственной просторной комнаты. В углу комнаты была аккуратно застеленная кровать. У окна – стол с ноутбуком. Посреди комнаты – круглый стол, на котором стояла чашка, были разложены книги и лежала открытая тетрадь.
– Я законы новые не принял, – четко сказал Семен. – Поэтому ушел в лес. Жена со мной не пошла. Не пошла и не пошла. Живет в городе. Говорят, не развелась со мной. Приезжала как-то… Два или три года назад. Не помню точно. Больше не приезжает.
– Вы так давно здесь живете? – изумился Степа.
– Так я дом полтора года строил. Всё же своими руками. И второй этаж есть, – кивнул старик наверх. – Жить только там некому. Думал, может, приедет жена, так будет у нее своя комната. Вид сверху красивый, поле бесконечное… Или еще кто придет… Ты садись, – кивнул Семен на деревянный стул у круглого стола.
– А есть дети у вас? – спросил Степа, осматриваясь.
– Сын есть, еще дочь, есть или была… Не знаю даже, как сказать. Ты садись. Воды вон сначала налей в чайник. Долго ехал небось? Я вообще-то не всех пускаю… – Старик говорил, не ожидая от Степы ответа, привык, видимо, разговаривать сам с собой и с собакой. – Что, нет воды? Оставалась еще канистра в сенях. Потом сходим на родник. Искал воду поблизости, на участке, да не нашел. Колодец вырыл, но он полупустой, вода разве что для полива. Там огород у меня. Так ты с ночевкой?
– Я… не знаю… – растерялся Степа. – У меня там машина…
– Никто ее не возьмет. Здесь же тупик, некому. Кто едет – только ко мне. А теперь уж мало кто ездит, это поначалу все хотели посмотреть, сфотографироваться… Я очень устал от них, думал глубже в лес уходить, бросить дом. Но всё – наигрались. Теперь у меня тихо. Летают иногда вертолеты, но не все по мою душу. Дальше – охотничье хозяйство, так вот они на выходные туда летают. Дорог-то почти нет, трасса в стороне осталась, еще при царе Горохе проложена была. Так что не доехать до меня. А я вот тут сам себе и генеральный секретарь, и президент.
– А разве можно так? – удивился Степа.
– Нельзя. А что, спрашивать у них, у этих, кто наверху? – Семен неопределенно мотнул головой. – Они-то ничего у меня не спрашивают. Страну по кусочкам разодрали… Бересту дай мне, не горит что-то… сыроватые дрова, только что напилил, не просохли еще. Мало заготовил в начале лета. Холодно было, сыро, топил каждый день.
Старик помолчал, терпеливо разламывая и подкладывая бересту. Степа тоже молчал, оглядывая комнату. Чудеса. Человек сам, топором и пилой построил дом и живет в нем. Как будто не было целого века технического прогресса… Степа заметил в углу красное знамя, рядом висело несколько полок с книгами. Книги стояли и лежали везде – на полу, на самодельной этажерке, стопка – на полу у кровати.
– Живу и живу, – продолжил Семен. – Ко мне сначала привязывались, а потом отстали, вот, смотри, что у меня есть… Дали мне… для собственного спокойствия… Если их вдруг кто спросит: «Кто это там такой у вас живет?» А они р-раз и разрешение им предъявят! – Старик довольно ловко, не охая, приподнялся с корточек и взял с полки какую-то бумагу в рамке.
«Разрешено временное проживание в палатках и других самодельных жилищах…» – прочитал Степа.
– Что это? – удивленно поднял он глаза на старика.
– Я бы и без их разрешения жить здесь стал. Или не здесь. Ушел бы еще дальше, где совсем цивилизации нет. Мне среди них места нет. Я не согласен. И я всем так и сказал. Меня не спросили, когда страну ломали. И когда дочь моя в такой разгул в столице пошла, что себя потеряла. Кто она теперь, где, с кем, мы и не знаем с ее матерью. Такие вот дела.
– Она жива? – осторожно спросил Степа.
– Жива, – коротко ответил старик и не стал продолжать. – Давай чаю. Будешь?
Степа кивнул. Если бы здесь была связь, он бы позвонил или написал матери: «Спасибо, мама. Это то, что мне было нужно». Но связи не было, и слова эти пришлось сохранить в душе, чтобы потом не забыть поблагодарить мать. Тоска, которая постоянно наваливалась на него уже несколько месяцев хотя бы раз в день и до конца никогда не уходила, совершенно отошла от него. Степе вдруг показались такими странными его мысли о бессмысленности всего… А ведь он толком еще и не поговорил со стариком. Просто столкнулся с совершенно другим миром, в котором другие законы и другие ценности.