Музыканты, сидевшие на широкой узкой сцене в конце зала, подняли инструменты и стали негромко наигрывать.
– Петь, ты москвичей себе выписал? Я же этого дирижера хорошо знаю. Это Сурков, правильно? Мы на параллельных курсах когда-то учились, лет двести назад. – Елизавета подмигнула Степе. – Когда родители твои еще не познакомились, да, Степ? Ты ведь думаешь, что я в три раза старше тебя? Нет, в полтора где-то. Совсем не страшная разница. Гораздо лучше, чем когда муж в два раза старше, поверь. – Елизавета сама негромко засмеялась своим словам. – Что-то ты меня комплексуешь. Вот Вадику я такого не говорила… Кстати, а почему он до сих пор не уехал?
Вадик стоял около узкого зарешеченного окна с бутылкой в руке и, увидев пристальный взгляд Елизаветы, поспешил тут же уйти в соседний зал.
– Елизавета Сергеевна, – очень по-дружески наклонился к ней Петр, – да пусть его гуляет! Всех врагов сегодня простим, ради такого случая, как моя свадьба.
– Так Вадик мне не враг, просто бывший муж. Ладно! – махнула рукой Елизавета. – Празднуйте! Не буду больше вмешиваться. Что ты картину-то отставил? Я говорю – разверни!
Кто-то из помощников тут же подал подарок Петру, который так и стоял рядом с Елизаветой, держа свободной рукой Настю, свою молодую жену, которая, непрестанно смеясь, отхлебывала шампанское. Петр отдал помощнику свой бокал, а сам стал разворачивать бумагу.
– Ой… – громко сказала Настя.
Огромная картина, размером с эпическое полотно, изображала зал дворца с пятью парадными портретами по стенам. В зале несколько революционных солдат в шинелях и с винтовками изо всей силы тыкали штыками в портреты, на которых были изображены полные мужчины, явно царских кровей, в нарядных костюмах XIX века.
– Петя, это же ты… – протянула Настя.
Петр крякнул, подошедшие гости стали смеяться.
– А чё ж это быдло-то в меня винтовками тыкает? – хмыкнул Петя. – Смешно, конечно, Елизавета Сергеевна, спасибо! Хорошая картина… Копия, говорите?
– Да, Петя, отличная копия картины Ивана Владимирова, известного русского и советского художника.
– Это он Петю нарисовал? – хмурясь, спросила Настя. – Совок ведь давно тю-тю… Петя, ты разве жил при совке? Странно… Ты что, уже такой большой мальчик у меня?.. – Она опять засмеялась.
– И правда странно… – поддакнул кто-то.
– Нет. – Елизавета чуть отошла, чтобы на нее не напирали гости. – Петя, это я заказала, чтобы на крайнем портрете был ты. А дальше – твои заместители, если ты внимательно посмотришь. Чтобы ты знал, что нас всех ждет, если мы и дальше будем вот так все жрать, пить и упиваться своей властью.
– Что-то у вас непраздничное настроение, Елизавета Сергеевна, – пробормотал Петр. – И пунктик просто какой-то… с бунтами… бзык…
– Так до точки дошли, Петя! «Бзык!..» Ко мне писем знаешь сколько приходит? Писем и жалобщиков. Люди идут голодные, холодные, дома у них рушатся, балконы падают, газовые трубы взрываются, обычные текут уже лет тридцать, а работы нет, работать негде, и еще все они больные, лечиться тоже негде и не на что… А я что могу сразу сделать? Если мне такая область досталась… У тебя еще не самый бедный район! И то вон – забастовки.
– Да разогнали уже всех, Елизавета Сергеевна, – с едва скрываемой досадой сказал Петр. – Кого надо – заперли на пару месяцев, пока суть да дело, кому надо – подкинули, чтобы заткнулись… Я людей своих люблю. Давайте, что ли, свадьбу мою праздновать… Вас ведь ждали, не начинали.
– А и то! – махнула рукой Елизавета. – Что мы всё о грустном, правда? Свадьба же бывает пять раз в жизни!.. Сегодня – как раз третий. Картину в кабинете повесь.
– Ага, – кивнул Петр. – Непременно.
Елизавета внимательно посмотрела на него.
– Вы тоже, знаете, не вечная… – негромко проговорил Петр так, чтобы кроме Елизаветы никто не слышал. – Я сейчас просто пьяный, вы меня не слушайте, от всего потом откажусь. Но у меня тоже люди свои есть… и там, – он показал наверх, – и там, – махнул он за свою спину. – А не хотели праздновать, так и приезжать нечего было.
– Ты что, Петя, совсем с ума сошел? – хмыкнула Елизавета. – Ты мне угрожаешь, что сверху меня попрут, а из-за твоей спины подстрелят, что ли? Так?
– Я ж говорю: я пьяный, за себя не отвечаю. Потом извиняться буду, ползать в грязи, ноги целовать вам, а сейчас имею право сказать, что думаю. – Петр вытер лицо рукой и неожиданно гаркнул изо всех сил: – Оркестр! Давай! Заводи! Оркестр, громче давай!