Они разошлись, и длинноногая направилась на второй этаж. София Леонидовна странно посмотрела на меня, но потом снова куда-то ушла.
Я смотрела ей вслед. В тот день она куда-то поспешно уехала, а после его освободили. И хотя Юрий тоже был в участке, почему-то мне казалось, что в освобождении замешана именно мать. Я замотала головой, прогоняя странные мысли детектива. Тоже мне ещё Шерлок Холмс.
Утром я встретила Руфину. Было стыдно смотреть ей в глаза после вчерашнего. Она захотела, чтобы я поменяла постельное бельё в её комнате, и мне пришлось зайти внутрь. «Ну хоть увижу комнату», — подумала я.
Всё в комнате было в бело-золотых тонах. На потолке висела дорогущая люстра, а возле кровати лежал мягусенький ковёр. Хоть на нём спала бы! Комната была просторной, ничего лишнего. Воздух не сдавливал горло. Но мне казалось, если я перейду порог, она тут же потеряет свою ценность, пропитается нищебродским духом, заражённым через мою дешёвую подошву.
— Проходи, дочка. Не стесняйся, — сказала Руфина. Я удивилась. «Дочка?»
Я ещё раз осмотрела комнату, после чего взглянула на женщину. Она сидела за ноутбуком.— Нравится?— Что?— Комната. Она тебе понравилась?— Ааа... дорогущая. Наступить страшно.
Женщина засмеялась. У неё была добрая улыбка.— Проходи.— Значит... постель поменять? — неуверенно спросила я.— Ах, да.— Я тогда пойду, — стараясь избежать общения, я направилась в спальню.— Спальня с другой стороны, — остановила она меня. Я, развернувшись как робот, зашагала в противоположную сторону. Сплошные неудачи.
Снимая наволочку, я услышала её голос:— Девочка, как тебя зовут?Я замерла.— Мира.Брови женщины поднялись.— Красивое имя. Необычное.— Спасибо.— Мира, у тебя хорошее зрение? — спросила она, вглядываясь в бумаги.— Не жалуюсь.— Подойди. Прочитай, что здесь записано.
Я подошла, и она протянула мне документы. Это был какой-то отчёт. Вчитываясь, я поняла, что это расчёт амортизации на закупку оборудования и материалов для компании. Компания оказалась швейным цехом.
Я прищурилась, разглядывая сумму. Амортизация была прямолинейной, но итоговая сумма расходов не совпадала с договорёнными процентами.— Написано... Двести тридцать две тысячи, — ответила я наконец и, заправив волосы за ухо, продолжила складывать наволочку.— Хорошо, спасибо, — сказала она, откладывая листок.
Я странно взглянула на неё.— Там ошибка.Она поправила очки.— Какая ещё ошибка?
Я приблизилась снова, спрятав наволочку под мышку, и слегка наклонилась, повторно разглядывая бумаги.
– Амортизация прямолинейная, рассчитана на пять лет. При этом общая сумма, необходимая для покрытия компанией расходов на закупку оборудования и материалов, обходится в один миллион. Каждый год должны списывать по двести тысяч, чтобы к концу пятилетнего контракта закрыть всю стоимость. В этом году списали на тридцать две тысячи больше положенного. Компания может понести убытки, особенно если ещё есть такие затраты, как оренда или кредит. И налоги. Тридцать две тысячи — разве они не лишние?
Женщина внимательно слушала. Я посмотрела в правый верхний угол и задумалась. Потом продолжила:
– Кроме того, возможно..., я просто ничего не понимаю в таких вещах, но... почему в данном случае не использовали ускоренную амортизацию? Ведь, во-первых, оборудование может потерять свою ценность ещё до оплаты всей суммы. А во-вторых, такой способ обеспечивает снижение налогов, так как ускоренный метод позволяет списать большую часть активов в первый год и... — я закусила губу, осознав, как много всего наговорила в течение нескольких минут. А ведь меня всего-навсего попросили посмотреть, что там за цифры.
– Я, наверное, пойду. У меня ещё есть другие дела. Извините, – вдруг вырвалось у меня растерянно. Я направляясь к выходу.— Сколько тебе лет? — внезапно спросила она.— Восемнадцать.
Она удивилась.— Планируешь поступать?— Нет. В ближайшее время — точно нет.
Я хотела поступить, выучиться на экономиста ещё с девятого класса, но что-то пошло не так. На меня не хватило средств, а для самостоятельного поступления — ума.
— Тогда откуда ты знаешь такие тонкости? Может, твои родители работали в этой сфере?
Мои щёки заметно порозовели.
— Нет, не работали. Я просто... Мне просто это было интересно, вот я и ознакомилась... Совсем немного, — пробормотала я.
Она внимательно посмотрела на меня.
— Если больше ничего не нужно, я могу идти?— Да, конечно, — ответила женщина.
Она внимательно смотрела на меня. Неизвестно, что она испытывала больше в этот момент: удивление, восхищение или жалость. Лично я — жалость. К самой себе. И, конечно же, стыд. Стыд за язык, именуемый «без костей».