Макс повернулся ко мне, его взгляд был холодным и жёстким.
— Ты поняла, что я тебе сказал, Оля? — его голос звучал низко и властно, будто он разговаривал не с женщиной, которую ещё недавно целовал в шею, а с провинившейся подчинённой.
Я сжала пальцы в кулаки, чувствуя, как гнев и обида подступают к горлу.
— Да, я поняла. У меня никого не должно быть, — прошипела я, стараясь не дрожать. — А что насчёт тебя? Или правила только для меня?
Его губы растянулись в ухмылке, обнажив безупречно ровные зубы. Этот взгляд, одновременно насмешливый и опасный, заставил мою кожу покрыться мурашками.
— Мои дела тебя не касаются, — бросил он, даже не удостоив меня взглядом. — Но можешь не волноваться — я чист. В отличие от тебя, я не разбрасываюсь своими чувствами.
Его слова вонзились в сердце, как лезвие. Я резко открыла дверь, готовая сбежать, но его рука вдруг сжала моё запястье, заставив застыть на месте.
Он грубо притянул меня к себе, обжигая мои губы жестким поцелуем. Его пальцы впились в мои волосы, не оставляя шанса вырваться. Мне стало тесно в его объятиях, но не от нехватки воздуха — а от того, как мое тело предательски отзывалось на его прикосновения.
Макс не отпускал меня. Его поцелуй был жадным, властным, словно он хотел не просто коснуться меня, а запечатлеть себя на моих губах, заклеймить, сделать меня своей. Его язык настойчиво проник в мой рот, оставляя после себя вкус мяты и чего-то запретного, отчего у меня перехватило дыхание, а внизу живота вспыхнул предательский огонь.
Когда он наконец отпустил меня, я едва могла думать, словно кто-то выключил мой мозг. Сердце бешено колотилось, а в ушах звенело.
— Завтра я уезжаю по работе на неделю, — его голос звучал низко и хрипло, словно он с трудом сдерживался. — Будь готова к встрече во вторник. Я напишу тебе.
Он отстранился, но его взгляд горел, словно обещая, что это не конец, а только начало, что я ещё не раз пожалею о своей слабости. Я выскочила из машины и, не оглядываясь, направилась к подъезду, чувствуя, как его взгляд прожигает мне спину. Как только я захлопнула за собой дверь, я прислонилась к ней спиной, пытаясь унять дрожь в коленях. Что ждёт меня дальше? Как долго я смогу выдерживать этот кошмар?
Придя в себя, я решила, что мне нужно срочно поговорить с Катей. Я не могла держать всё это в себе, мне нужна была её поддержка, её совет.
Она ответила не сразу.
— Привет, Оля! Как дела? Ты не представляешь, как здесь круто! Нам нужно будет приехать сюда вдвоём, чтобы отдохнуть, — щебетала она, полная восторга.
Я выслушала её рассказ о рекламном туре, не перебивая, стараясь не выдать своего состояния. Её беззаботный голос резал меня по живому, напоминая о том, как сильно изменилась моя жизнь за последние дни.
— Оля, с тобой всё в порядке? Ты какая-то молчаливая. Что случилось? — встревожилась подруга.
Я больше не могла держать всё в себе и, прерывисто дыша, рассказала ей о шантаже Максима. О его компромате на Катю, о котором даже я ничего не знала: о её романе с женатым политиком.
Катя молчала. Тишина в трубке давила на меня, как плита.
— И чего же он хочет за это, наконец-то? — спросила она, и в её голосе проскользнули стальные нотки.
— Сначала он хотел, чтобы я помогла вернуть Диму в компанию, а теперь он поставил условие, что я стану его любовницей.
— Надеюсь, ты не согласилась? — в ужасе спросила Катя. — Пусть публикует, что хочет! Ну что, скандал так скандал. Хотя, наверное, у меня будут большие проблемы с Гришей, чиновником…
— Я согласилась, Катя, — сказала я, и мои слова прозвучали глухо и отстранённо. — Ты так долго строила свою карьеру, я видела, сколько труда ты вложила. И ты мне как сестра. Я потерплю его пару месяцев и, надеюсь, быстро ему надоем.
— Я в шоке, Оля… — наконец прошептала Катя, и её голос дрогнул. — Ты не должна была этого делать. Мы бы как-то выкрутились…
— Но я уже сделала.
— Ты уверена, что это правильное решение? Это же… ужасно.
— Я знаю, — ответила я, и мой голос дрогнул. — Но я не знаю, что ещё я могла сделать. Я не могла позволить ему разрушить твою жизнь.
— Но, Оля, это же твоя жизнь! — воскликнула Катя. — Ты не должна жертвовать собой ради меня. Так нельзя!
— Можно, — отрезала я, хотя внутри у меня всё кричало от боли и бессилия. — Ради тебя можно всё. Ты всегда была мне больше, чем подругой.
В трубке снова повисло молчание, более тяжёлое, чем прежде.
— Мне нужно время, чтобы переварить это, — наконец произнесла Катя. — Я… я не знаю, что сказать. Я чувствую себя виноватой, Оля. Очень виноватой.