Анна возбуждала его. Несмотря на те сердитые слова, которыми они с ней обменялись в его комнате, Константин до сих пор испытывал волнение в её присутствии. И черт бы его побрал, если он не почувствовал свою дрожь, когда она появилась в столовой, такая же взлохмаченная, как и раньше.
Надо было что-то предпринять. Он терял контроль рядом с этой девушкой. Надо найти какую-нибудь из этих хихикающих служанок, что не давали ему вчера проходу, без конца интересуясь, не нужна ли ему в чем-нибудь помощь. Теперь ему очень нужна помощь. Но Константин твердо решил, что ради Александра Радомского будет вести себя прилично и исключил возможность поразвлечься с какой-нибудь служанкой в то время, как его невеста спит всего через несколько комнат.
Но к счастью, барон не собирался сопровождать их, значит, Константин мог больше не притворяться примерным, когда они выйдут за ворота. Там была одна девушка, чье имя граф забыл, делившая с ним постель в одну из прошлых ночей. Сегодня ночью они снова будут ночевать там же, и он пустит все свои силы, чтобы Анне стало известно, с кем он трахается. Чем скорее она обидеться на него и попросится обратно к отцу, тем скорее он избавиться от ощущения, что угодил в капкан. И раз уж Константин все равно проснулся, он решил, что пора поднимать людей и отправляться в путь. Он искренне надеялся, что Анна всю ночь, как и обещала, собирала вещи.
Однако все его старания причинить своей невесте неудобства пропали. Увидев, что прислуга в этот ранний час уже не спит, Константин послал одну из горничных разбудить Анну. Та вернулась с ответом, что «Анна» уже в своей конюшне. Граф был очень удивлён, услышав, что служанка называет госпожу по имени, поэтому не обратил внимания на слова: «в своей конюшне».
Плохое настроение графа ещё усугубилось тем, что Анна его опередила. Константин отправил ворчащего Фому завтракать с бароном и обнаружил, что его невеста и на этот раз не собирается составить им компанию.
Как ни странно, но после этого он решил не спешить и целый час сидел за столом, не обращая внимания на многозначительные покашливания Фомы и его осторожные кивки на дверь.
Когда же Константин наконец покинул столовую, вчерашние три горничные тут же слетелись к нему: одна – со шляпкой, другая – с плащом, а третья – с перчатками. Собственный слуга графа, Борис, обязанный прислуживать ему и Фоме, увидев эту сцену, только пожимал плечами в знак своего бессилия справиться с женщинами.
Константин, считал такой интерес к своей персоне совершенно нормальным, и едва обратил внимание на них, спокойно позволил радостным девушкам одеть себя, даже не замечая, как их руки задерживаются на его теле. За этим занятием и застала графа Анна, решившая выяснить, что задержало французов. Увидев служанок, вьющихся вокруг Константина с таким видом, словно это были некие интимные отношения с графом, Анна истолковала эту сцену однозначно и с едким сарказмом заметила:
- По-моему, кто-то говорил вчера, что ему не терпится вернуться во Францию. Конечно, мне следовало бы догадаться, что человек ваших наклонностей и темперамента не сможет оторвать свою задницу от постели с утра пораньше.
Она вышла, прежде чем Константин успел придумать достойный ответ. Служанки испарились при первых же звуках голоса хозяйки, а Фома, прикрывая рот ладонью, давился смехом. Но барон, стоявший в дверях столовой, казался не на шутку огорченным и смущенным, как и вчера за обедом, когда извинялся за поведение дочери.
- Она, гм, она…
Константин сжалился над несчастным, которого господь наградил такой дочерью:
- Не нужно никаких объяснений, господин барон. Как вы уже говорили, с ней требуется обращаться…э-э…с большим вниманием.
Высмеивать его вздумала? Да будь он проклят, если ещё до конца дня не заставит эту козу лить слёзы!
Когда Константин со своими людьми добрался до конюшен, Анна восседала на своём белом жеребце. Вчера граф отказался осмотреть имение и не знал, что у Радомских было пять просторных конюшен, расположенных на пути от усадьбы до ближайшей деревни.
На Анне была точно такая же рубашка, как вчера, и те же непривычного вида штаны, только чистые. Сегодня она подпоясалась синим поясом и надела более нарядный камзол, отделанный черным мехом, таким же, как и шапка, совершенно скрывавшая волосы.