— Я не дерусь.
— Конечно.
Я дёрнулась.
Бесполезно.
Он держал крепко.
Но не больно.
И именно это снова бесило хуже всего.
— Марк, я серьёзно.
Он смотрел мне в глаза и больше не улыбался.
Совсем.
— Я тоже.
На секунду в коридоре всё опять исчезло.
Люди.
Голоса.
Шаги.
Шум.
Остались только мы.
И это было уже опасно.
Очень.
Я первая поняла, что стою слишком близко и дышу слишком часто.
Поэтому резко выдохнула и сказала уже тише:
— Отпусти.
Марк помолчал секунду.
Потом отпустил.
Сразу.
Я сделала шаг назад.
Потом ещё один.
— Ненормальный, — бросила я.
— Это уже было.
— Хочешь, я список обновлю?
— Хочу.
— Самовлюблённый придурок.
— Уже теплее.
Я покачала головой.
— Ты безнадёжен.
Марк засунул руки в карманы и посмотрел на меня так, будто сейчас скажет что-то ещё хуже.
И, конечно, сказал.
— Тогда не делай вид, что тебе это не нравится.
Я стиснула зубы.
Потому что да.
Потому что он опять попал.
И потому что именно это меня сейчас злило сильнее всего.
Глава двадцать пятая
После последней пары я специально тянула время.
Собирала тетради слишком медленно. Проверяла телефон, хотя новых сообщений не было. Дважды ходила в туалет. Даже Ася уже начала смотреть на меня с жалостью.
— Ты либо иди, либо не иди, — сказала она, запихивая в сумку зарядку. — Но это твое нервное метание уже утомило даже меня.
— Я никуда не иду.
— Угу.
— Правда.
— Угу.
Я зло застегнула сумку.
И ровно в этот момент телефон завибрировал.
Одно сообщение.
На парковке.
Две минуты, Ника. Потом поднимусь сам.
— Ненавижу его, — процедила я.
Ася оживилась мгновенно.
— Он там?
— Нет, это, видимо, доставка пиццы.
Она закатила глаза.
— Иди уже. И перестань делать вид, что тебя не колбасит.
— Меня не колбасит.
— Тебя штормит, Лебедева. Это уже не колбасит.
Я показала ей средний палец и вышла.
На улице моросил дождь. Асфальт блестел под фонарями. Парковка у корпуса почти опустела, и его машину я увидела сразу — черный внедорожник у дальнего бордюра.
Марк стоял рядом.
Без формы, в черной толстовке и джинсах, руки в карманах, взгляд прямой. Как будто не сомневался ни на секунду, что я все-таки выйду.
И, что бесило больше всего, он оказался прав.
Я подошла и остановилась в паре шагов.
— Две минуты? Серьёзно?
— Пришла же.
— Это не значит, что ты мне нравишься.
— Это значит, что ты вышла.
— Господи, какой ты душный.
Уголок его губ дрогнул.
— Садись.
— Куда?
— Увидишь.
— Нет.
Он открыл передо мной пассажирскую дверь.
— Ника.
— Что?
— Либо ты садишься нормально, либо я опять начну тебя злить.
Я уставилась на него.
Потом на машину.
Потом снова на него.
И села.
Потому что да, это было слабостью. Но ещё это было любопытством. А любопытство, как я уже поняла, рядом с Марком всегда вело меня в неприятности.
Он сел за руль, завёл машину, и мы выехали с парковки.
— Куда ты меня везёшь?
— На арену.
Я повернулась к нему.
— Зачем?
— У нас закрытая вечерняя тренировка.
— И?
— И ты её посмотришь.
— Я не просила.
— Знаю.
— Тогда зачем?
Марк перестроился в левый ряд и только потом ответил:
— Потому что ты видела меня злым, наглым, разбитым и невыносимым. Пусть теперь увидишь в том месте, где я реально лучший.
Я фыркнула.
— Скромность не твой талант.
— У меня их и так достаточно.
— Самовлюблённый.
— А ты всё равно едешь.
Я отвернулась к окну, чтобы не сказать что-нибудь лишнее.
Через десять минут мы были у ледовой арены.
На этот раз внутри было почти пусто. Ни толпы студентов, ни чужих взглядов, ни шёпота. Только лед, свет прожекторов, гул холодильных установок и несколько игроков на площадке.
Тренер у борта заметил нас сразу.
Сначала Марка.
Потом меня.
И по его лицу прошло что-то между раздражением и усталой обречённостью.
— Громов. Это что?
— Это Ника.
— Я вижу, что не холодильник.
Марк захлопнул дверь за мной.
— Она посмотрит тренировку.
— Она посмотрит пять минут и уйдёт, если ты опять устроишь цирк.