Карьерой.
Слухами.
Штрафами.
Кирилл отвёл взгляд.
Впервые за всё время.
Ника это заметила.
Марк стоял жёстко, с задранной челюстью, но она видела: и в нём что-то треснуло тоже. Не совесть — с этим у него всё было сложно. Но момент дошёл и до него.
Тренер рявкнул ещё что-то и указал на дверь служебного кабинета.
Обоим.
Кирилл пошёл первым.
Ровно. Сдержанно. С каменным лицом. Только спина выдавала всё — жёсткая, деревянная, как у человека, которого держит одно упрямство.
Марк задержался.
На полсекунды.
Достаточно, чтобы посмотреть на Нику.
И в этом взгляде было всё сразу: злость, вина, голод, усталость, эта его невозможная привязанность, которую он даже не пытался скрывать, и что-то ещё.
Что-то, от чего у неё опять сжалось внутри.
Она не выдержала и отвернулась к окну.
Только так.
Только чтобы не видеть.
За спиной шаги Марка стихли. Дверь кабинета закрылась. Коридор опустел так быстро, будто ничего и не было.
Остался только холод.
И тишина.
Ника медленно опустилась на подоконник, не чувствуя ни ног, ни рук. В ушах шумело после адреналина, пальцы горели после пощёчин, а внутри была странная пустота, в которой уже не осталось ни злости, ни слёз.
Только усталость.
И понимание, что теперь обратно уже не собрать.
Через несколько минут дверь кабинета снова открылась.
Первым вышел Кирилл.
Он увидел Нику сразу.
Остановился.
В коридоре не было никого больше. Даже далёкие звуки из арены сюда почти не долетали.
Кирилл стоял, чуть опустив плечи, с потемневшим синяком под глазом и той самой пощёчиной, которая, кажется, болела ему сейчас сильнее любых ударов.
Ника подняла глаза.
Ни один не двинулся.
Потом он медленно подошёл.
Без бравады.
Без капитанской уверенности.
Без своей идеальности.
И в этом было больше драмы, чем во всех прошлых перепалках.
Он остановился на расстоянии вытянутой руки.
Посмотрел на неё долго.
Потом кивнул — не ей, а скорее себе, признавая что-то окончательно.
И положил ей на колени небольшую бархатную резинку для волос.
Синюю.
Ту самую, которую она сорвала утром и искала по сумке весь день.
Ника не сразу поняла, откуда она у него. Потом вспомнила: коридор после первой пары, толпа, беготня, когда всё валилось из рук.
Кирилл подобрал. И носил с собой весь день.
Глупая, крошечная деталь.
И именно от неё кольнуло сильнее всего.
Он ничего не сказал. Ни извинения. Ни признания. Ни просьбы.
Просто развернулся и ушёл.
По-настоящему ушёл.
Без шанса вернуть сцену обратно.
Ника сжала резинку в пальцах так сильно, что заболела ладонь.
И только после этого открылась дверь кабинета снова.
Марк вышел медленнее.
Гораздо.
Вид у него был хуже: губа разбита, лицо жёсткое, на скуле наливался новый синяк. Но глаза — всё те же. Живые. Тяжёлые. Невыносимые.
Он остановился в нескольких шагах.
Увидел резинку у неё в руке.
Понял всё сразу.
Ника это заметила.
Именно это мгновенное понимание в его взгляде.
И как вслед за ним пришло что-то тёмное. Ревность. Злость. Упрямство. Всё вместе.
Он шагнул ближе.
Ника встала с подоконника.
Марк остановился.
Между ними было меньше метра.
Он медленно посмотрел ей в лицо. Потом на сжатую в её ладони синюю резинку. Потом снова в глаза.
И в следующее мгновение сделал вещь настолько простую и настолько ужасную по силе, что у Ники внутри всё сорвалось вниз.
Он протянул руку.
И, не спрашивая, очень аккуратно забрал у неё эту резинку.
Ника замерла.
Марк тоже на секунду замер с ней в пальцах.
Потом подошёл совсем близко.
Встал за спиной.
Одной рукой собрал её выбившиеся волосы.
И молча завязал их этой резинкой.
Ника даже не шевельнулась.
Не потому что не могла.
Потому что это было слишком.
Слишком интимно.
Слишком спокойно.
Когда он закончил, его ладонь на секунду задержалась у неё на затылке.
Тёплая.
Тяжёлая.
Настоящая.
Потом он убрал руку и так же молча отошёл на шаг.
Ника повернулась к нему.
Он смотрел.
И в этом взгляде было всё, что он не сказал вслух.
Всё, что уже нельзя было спрятать за дерзостью, за матчами, за драками, за наглостью.