— Не здесь, — сказал тренер.
Отец Марка даже не посмотрел на него.
Он шёл прямо ко мне.
Кирилл шагнул первым и встал между нами.
Я замерла.
Отец Марка остановился.
— Отойди.
Кирилл стоял спокойно.
— Нет.
В коридоре стало тихо.
Тренер медленно выпрямился.
Охранник сделал шаг, но тренер повернул голову так, что тот остановился.
Я поднялась.
Ноги были ватные, но я всё равно встала.
— Не надо, — сказала я Кириллу.
Он не сразу отступил.
Потом всё-таки сделал шаг в сторону, но остался рядом.
Отец Марка посмотрел на меня.
— Что врач сказал?
— Ничего ещё.
— Тогда молчи и не мешай.
Вот и всё.
Одна фраза.
И я снова увидела того человека, который ночью стоял на парковке отеля и смотрел на собственного сына как на сломанную вещь.
Внутри что-то щёлкнуло.
— Нет.
Он прищурился.
— Что?
— Я сказала нет.
Я сделала шаг к нему.
Не знаю, откуда взялись силы.
Наверное, из злости.
— Вы больше не будете говорить со мной так. И с ним тоже.
Тренер тихо выдохнул за спиной.
Кирилл замер.
Отец Марка смотрел на меня несколько секунд.
Потом усмехнулся.
— Ты вообще понимаешь, кто я?
— Да.
Я подняла подбородок.
— Человек, из-за которого ваш сын сейчас там.
Усмешка исчезла.
Сразу.
Охранник дёрнулся, но тренер рявкнул:
— Стоять.
В коридоре появилась медсестра.
— Тише! Это больница.
Но уже было поздно.
Отец Марка шагнул ко мне.
— Осторожнее со словами.
— А вы осторожнее с сыном.
Я сама не верила, что говорю это.
Но остановиться уже не могла.
— Он не ваш проект. Не договор. Не фамилия на бумаге. Он живой. И он сегодня упал не потому, что слабый. А потому что слишком долго доказывал всем вокруг, что его невозможно сломать.
Тишина стала такой плотной, что я слышала собственное дыхание.
Отец Марка смотрел на меня уже без усмешки.
Жёстко.
С ненавистью.
И, кажется, с чем-то ещё.
С тем, что он не хотел признавать.
Страхом.
Двери реанимационного коридора открылись.
Все резко повернулись.
Врач снял маску и вышел к нам.
Я не помню, как оказалась перед ним.
— Он жив? — спросила я раньше всех.
Врач посмотрел на меня.
— Жив.
У меня подкосились ноги.
Кирилл успел поддержать меня за локоть.
Я даже не отдёрнулась.
— У него сильный ушиб мягких тканей, подозрение на трещину ребра, внутреннего кровотечения по первичным данным нет, но мы оставляем его под наблюдением. Нужен покой. Полный.
Тренер выругался уже открыто.
— Хоккей? — спросил отец Марка.
Все посмотрели на него.
Даже врач.
Я повернулась медленно.
— Вы серьёзно?
Отец Марка проигнорировал меня.
Врач ответил сухо:
— О спорте ближайшие недели речи быть не может.
Вот тогда лицо отца Марка изменилось.
Не от страха за сына.
От злости.
Из-за сорванных планов.
Я увидела это.
Кирилл увидел.
Тренер увидел.
И, кажется, врач тоже.
Дверь за спиной врача приоткрылась.
Медсестра что-то сказала ему, он кивнул и повернулся ко мне:
— Он спрашивает Нику.
Я застыла.
Отец Марка резко поднял голову.
— Я отец.
Врач посмотрел на него спокойно.
— Он спрашивает Нику.
И это было всё.
Отец Марка не сказал ни слова.
А я пошла.
Палата была полутёмная.
Марк лежал на кровати, бледный, с капельницей в руке, с пластырем на губе и закрытыми глазами. Казался не слабым — нет.
Измотанным.
Слишком живым и слишком настоящим без всей своей брони.
Я подошла тихо.
Он открыл глаза почти сразу.
— Ты орала? — спросил он хрипло.
Я выдохнула.
И впервые за несколько часов почти рассмеялась.
— Ты лежишь в больнице, а спрашиваешь это?
— Слышал голос.
— Да. Я орала.
— На кого?
— На твоего отца.
Марк смотрел на меня пару секунд.
Потом закрыл глаза.
— Жаль, не видел.
Я села рядом.
— Ты идиот.
— Уже говорил.
— Скажу ещё раз.
Он медленно повернул руку ладонью вверх.
Я посмотрела на неё.
Потом на него.
И вложила свою ладонь в его.
Он сжал пальцы слабо, но сразу.
— Ника.
— Что?
— Не уходи пока.
Я сглотнула.
— Не уйду.
Он закрыл глаза.