Как же она исхудала, моя бедная девочка. Ручки, ножки, какие все тоненькое. Даже щечки впали, а под глазами сине-зеленые круги. И все равно для меня она самая красивая.
— Привет, вредина, — шепчу ей.
Варя переводит взгляд от дисплея на меня и больно улыбается растрескавшимися бледными губами.
— Лера, — шепчет она мое имя, а я так хочу обнять так ее крепко, чтобы наконец прогнать все тревоги, но надо быть осторожной. Варя, все еще больно. А к её телу подключены провода и трубки, названия которых я даже не знаю. И не хочу знать, всё это скоро будет в прошлом. И Варя будет здорова.
Мы долго говорим, и наш шепот в какой-то момент будит маму. Она не сердится, целует меня, спрашивая о делах.
Я вру. Уже научилась почти профессионально врать о том, что всем хорошо. Но эти дамочки будто видят насквозь, улыбаются, делая вид, что верят мне, и больше не мучают вопросами.
Мама уходит, чтобы набрать в кулере воды, а я аккуратно забираюсь к Варе в постель. Вдыхаю ее запах, смешавшийся с запахом больницы.
— Ты дура, — выдаёт она вердикт.
Моя нежная сестра ругается?
— Знаю, вся в тебя — смеюсь я, а у неё на глазах слезы.
Я знаю, о чем она сейчас будет говорить. Будет ругаться, что я ввязалась в какую-то гадость, но в конце концов, мы обнимемся и согласимся, что в нашей семье все женщины “дуры”. Потому что так поступила бы каждая из нас.
Варя закусывает губы и больше не спорит. Но ей больно. И ее только из-за болезни и слабых анальгетиков. Ей больно в душе.
— Поспи немного, завтра длинный перелет. — прошу ее, прикладывая холодные тонкие ручки к своему лицу.
Варя кивает. Сил долго бодрствовать у нее нет.
— И ты поспи, — шепчет она.
Утром мы просыпаемся от того, что приходит медсестра с остальным подносом и лекарствами. За целый балаган она сначала принимается отчитывать, а потом успокаивается.
Понимает, что скоро мы расстанемся на неопределённый период времени. И хоть никто и не говорит вслух, но все в душе знают, что операция рискованная. Потому скандалить сейчас как-то не по-человечески.
От завтрака Варя отказывается, еда ей совсем не идёт. Мама пытается накормить кашей меня, но и мне сейчас кусок в горло не лезет.
Вся изнервничавшись, жду, когда сюда придут врачи, чтобы забрать Варю и маму на самолёт. И к одиннадцати этот час наступает.
Их забирает целая делегация докторов. А я остаюсь одна в пустой палате. Собираю в звенящей тишине ненужные вещи в дешёвые шуршащие пакеты. А затем на автопилоте, опустошенная выхожу из больницы.
Опустошённая, потому что моё сердце остаётся с мамой и Варей.
Словно оболочка, утратившая душу, я смотрю пустым взглядом в окно автобуса на проезжающие автомобили. Он довозит до метро. Метро до конечной станции. Оттуда пешком до дома.
Сегодня суббота. Обычно выходные — это маленькие праздники. Но мне совсем не весело.
Всякий раз подглядываю на телефон, ожидая, когда от мамы придёт сообщение. “Мы взлетаем” заставляет нервничать еще сильней. А вот от “Мы сели” спустя четыре часа нервоза, я выдыхаю, но лишь наполовину.
Интернета у мамы в Турции нет. Надо ждать, когда она доедет до больницы и позвонит. Там обещали вай-фай.
Вспоминаю, что все-таки нужно поесть, и щелкаю по чайнику. Как же пусто сейчас в квартире.
Телефон звонит.
Забываю обо всем на свете и скорее бегу к столу.
Увы, это не мама. Это Антон.
Господи, а я и забыла про него. И не хотела бы вспоминать ещё долго-долго. Но чёрт возьми! Мне придётся ответить. А затем выслушать целый шквал брани, потому что мне нужно кое-что ему сказать.
— Кирилл меня уволил, Антон.
Глава 36. Правильно сделал
Кирилл Соколов:
Отпустил ее. Сам.
Правильно сделал. Этот абсурд все равно ни к чему бы не привел. Ни к чему хорошему. Я бы извел и ее и себя.
А так у нас у обоих теперь есть шанс перешагнуть через все. Меня отпустит. Пусть не сразу. Но отпустит.
С такими мыслями я засыпал в пятницу, но совершенно иначе думал в субботу. А в воскресенье вообще сварился в собственном соку.
Взрослый мужик, а собственную голову контролировать не могу.
То ли чувство незаконченного дела, то ли неудовлетворенность результатом не дает выкинуть эту женщину из мыслей.
Все это проклятая привычка, получать все, что хочу. Я ведь лоб себе расшибаю, если что-то идёт не по-моему.
А с Лерой все не по-моему. И это злит.
Нет. Злит не это. Злит то, что она смогла меня зацепить. Прям за жабры. Смогла сделать то, что не могли десятки других самых шикарных женщин.