У меня просто не было слов, чтобы объяснить им, как они несправедливы ко мне, и я, вся дрожа от волнения и слабости, внезапно поднялась на ноги, прошла к столу, взяла его плеер и подключила его к колонкам, которые стояли у меня в гостиной. Затем я просто нажала кнопку PLAY и прибавила громкость, позволяя песне говорить за меня. Зазвучала песня «Если верить тебе» потрясающей певицы Орианти, – она начиналась немного резко, по-бунтарски, и прекрасно описывала то смятение, которое я сейчас ощущала: они, мои родители, видели меня ни на что не годной, а он, мой мужчина, видел меня совсем иной – прекрасной и сильной.
– Вот как ты ведешь себя, – прокричала мама, – ты как подросток, просто пытаешься спрятаться за громкой музыкой?
– Сделай тише! – повысил голос отец.
Я выключила звук, и на какое-то мгновение все мои мысли сконцентрировались на серебристом плеере, том самом, который для нас с Реми был способом выражения наших чувств друг к другу и… много чем еще.
– Вы ничего не понимаете!
– Так поговори с нами, Брук, объясни нам, – тихо сказала мама.
Я повернулась к ним – они казались такими же несчастными и растерянными, как и я.
– Я все вам только что сказала, но вы меня не слышите!
Они молча смотрели на меня, я сделала глубокий вдох, пытаясь успокоиться, усмирить все эти бушующие во мне гормоны. Я хотела, чтобы они поняли, наконец – я уже не юная девушка, я женщина, я люблю и любима. Поэтому я так им и сказала:
– Я на седьмой неделе беременности. Прямо сейчас во мне развиваются его маленькие ручки и ножки. Я говорю «его», потому что думаю, что это мальчик, но для меня это не имеет значения, потому что девочка тоже замечательно. Пока мы сейчас с вами разговариваем, его сердце наливается силой, а в его мозге образуется около сотни новых клеток в минуту. Еще через две недели его сердце разделится на четыре камеры, и все его органы, нервы и мышцы начнут работать по-настоящему. У него скоро будут нос, глаза, уши, рот – все это уже сформировано внутри меня. Это его ребенок. Его и мой. И при мысли об этом я становлюсь такой невероятно счастливой, что вы даже и представить себе не можете!
Я взглянула на мать и увидела, что она буквально убита горем.
– Мы так беспокоились. Нора нам рассказала, что там, в этих ужасных местах, где он дерется, все употребляют наркотики.
– Мама, это не про него! Он настоящий спортсмен, сердцем, телом и душой, поверьте мне. – Подойдя к ним, я провела рукой по ее волосам, а потом взяла отца за руку. – У него в отличие от меня практически нет семьи, и я хочу, чтобы мы с вами могли ему ее заменить. Я хочу, чтобы вы приняли его в нашу семью, потому что вы любите меня, я знаю это, и еще потому, что я очень вас об этом прошу.
Я увидела, что мои слова немного смягчили маму, но отец заговорил первым:
– Я приму его в нашу семью, когда он докажет мне, что достоин быть отцом моего внука! – с этими словами он поднялся и, тяжело дыша, вышел, громко хлопнув за собой дверью. Я без сил опустила голову.
– Мне сейчас вообще-то не следовало вставать. Так что я иду в кровать, мама, – устало сказала я и, развернувшись, поплелась в спальню.
– Брук…
Я услышала ее медленные, неуверенные шаги. Она молча, нерешительно постояла в дверях моей спальни, пока я забиралась в постель, и хотя я отвернулась от нее, но все равно спиной чувствовала ее встревоженный взгляд.
– Но почему ты не предохранялась, дорогая? – тихо спросила она.
– Черт, я даже не собираюсь ничего тебе говорить об этом, – пробормотала я.
Она продолжала стоять у двери, так и не решившись больше нарушить повисшую между нами гнетущую тишину, а я свернулась в клубок и тупо смотрела в стену, на картину, к которой прикасался Ремингтон. Я не буду плакать. Черт возьми, меня уже просто тошнит от этих слез. Я стараюсь изо всех сил не ненавидеть их всех только лишь из-за того, что я одинока, не понята и во мне бушуют гормоны. Я знаю, что они любят меня. А они знают обо мне лишь то, что какой-то парень сделал мне ребенка и бросил меня одну и что теперь этот ребенок станет для меня большой проблемой. Они ничего не знают, кроме того, что моя жизнь изменилась, и боятся, что я не смогу со всем этим справиться. Несмотря на всю свою любовь, они осуждали меня, а я понимала, что выстроила между нами еще более высокие стены, чем раньше, не желая делиться с ними всем тем, что связано с Реми. Я категорически отказывалась делиться с ними самым дорогим, значимым и бесконечно восхитительным, что было сейчас в моей жизни.