Вы не подумайте, я его не виню. Мне не за что обижаться на родителей, они сделали для меня всё, и даже больше.
Я сама виновата, что не вижу, не чувствую ту грань, за которой начинаются опасные неприятности.
Одна часть меня считает, что можно всё, если для начала осторожно почву прощупать. А вторая мечется и сожалеет о совершенных грехах, но первую никогда не одергивает.
Чтобы хоть как-то меня обуздать, лет с пяти родители лишили меня возможности самостоятельно определять свой досуг, да и, собственно, свободного времени тоже лишили.
И теперь в свои – надцать лет я умею отлично петь, танцевать, играть на скрипке, знаю несколько иностранных языков и великолепно разбираюсь в современном искусстве. Но при этом, как вы сами видите, остаюсь шумоголовой.
Выбора как такового не было. Мне пришлось себя принять. Будем считать: чертики, живущие в моей голове и то и дело подначивающие на всякие глупости — мое наказание.
– Не переплатили. Я бы даже сказала – наоборот, – решительно заявляю.
Он усмехается.
– Даже интересно, где сутенеры тебя такую откопали.
Ох, лучше тебе, милый, не знать, офигеешь.
Впрочем, я не совсем понимаю, комплимент это или очередной выплеск пренебрежения.
Я, возможно, и не образец морали и порядочного поведения, зато ко всем людям отношусь с человечностью. Сейчас меня немного коробит, как он общается с девушкой, пусть и готовой продавать себя за большие деньги.
Я не одобряю такого поведения, но осуждать не могу. Откуда мне знать, что сподвигло ту или иную особу решиться продать себя. Когда растешь в сверхобеспеченной семье, о существовании многих трудностей в принципе не знаешь.
Жгучий голод, звериная жестокость, безысходная бедность – ничего из этого мне не знакомо.
– Ты так и будешь держать меня здесь или впустишь в номер, и мы приступим? – вспыхиваю от своих же слов.
Какая же дура!
На глазах тает последний шанс всё исправить – сбежать!
Избавиться от этого жуткого вида наряда и вернуться к своей привычной размеренной жизни.
Ну подумаешь, через неделю, когда Граур женится на своей девушке, я потеряю последнюю надежду на счастье. Разве я одна такая?
Кроме Юры мне в жизни ни один мужчина не нравился.
Я была ещё ребенком, когда впервые увидела его на семейном торжестве. Ему потребовалось всего секунд пять, чтобы завладеть моими мыслями и моим сердцем.
С того самого дня я мечтала когда-либо выйти за него замуж. Воображала, какие красивые у нас будут дети. Придумала для себя красивую роспись под его фамилию. И каждый год на день рождения и Новый год загадывала одно и то же желание.
Чтобы Юра обратил на меня внимание. Чтобы он был мой.
Мечты рассыпались тлеющим безжизненным пеплом, когда я узнала о том, что у него есть девушка и у них все серьезно.
Это случилось чуть меньше пяти лет назад. Я отлично помню тот день и свое отчаяние. Вы будете смеяться, но я в самом деле считала, что моя жизнь потеряла всякий смысл.
Спустя три недели моих рыданий папа всё-таки согласился отпустить меня на учебу в Канаду. Побоялся последствий отказа, ведь я в тот момент выглядела действительно скверно. Да и закрытая школа для девочек, которую я впоследствии с блеском окончила, считается одной из лучших в мире. Тем более я была под негласным присмотром своего дяди и его жены, ведь как минимум половину года они всегда проводят в Торонто или Оттаве.
Прозвучит смешно, но, возвращаясь в Россию, я была уверена, что излечилась от своей юношеской зависимости. Переболела Грауром. Смогла абстрагироваться и подавить нездоровую зависимость.
Однако это наверняка злая насмешка судьбы. Или даже глумление, потому что в первую же неделю пребывания в Москве, на одном из приемов, где я находилась в качестве переводчика, я увидела Юру.
И ладно бы с ним, если бы просто увидела.
Одна из моих подруг (собственно, та, благодаря жениху которой нас и пригласили на вечер) сообщила, что Граур женится на следующей неделе, и друзья, в число которых входит её возлюбленный, решили преподнести ему в качестве подарка эскортницу, чистенькую как слеза ребенка.