1.
Пролог.
Матвею не нравилась Энни Линдберг.
Хватило одного лишь взгляда, чтобы по нерву в мозг прошёл сигнал: неприятна. Девочка эта, что стоит и приветливо улыбается родителям, что так смущенно краснеет от Егоркиного «моя девушка» и одёргивает светлое платьице, сразу не привлекла Матвея.
Всё в ней было глупым, нелепым до ужаса, отталкивающим: и до смешного рыжие волосы, затянутые в высокий хвост, и огромные глаза, и прямой нос. Всё в ней не так. И всё раздражает.
Матвей вообще не понимал, зачем он сидит здесь, на кухне, и делит ужин с… ней. Одно дело семья, но это недоразумение тут при чем? Ну захотел Егор познакомить наконец родителей с возлюбленной своей, я тут зачем? Красотой любоваться? Пф!
В ней — ничего красивого нет. Да что там… даже симпатичное найти сложно. Худая, как палка, бледная, как лист бумаги. И голос неприятный. Слишком уж непривычный для ушей. Обычно голоса у девушек её возраста… другие, а у этой он странный, какой-то туповато-мягкий.
Да и шутки несмешные. Родители наверняка из жалости смеются, а не потому что Энни забавна. Она ведь не может такой оказаться, она ведь плохая и брату совсем — совсем — не пара. Егор видный, он умный до чёрта и гордость школы. Егор жить не может без спорта и походов в горы, а ещё он красив и безупречен.
А Энни…
Матвей нервничал. Постукивал вилкой по дубовой поверхности столешницы, тряс ногой под столом, пожёвывал губу — делал всё, чтобы прийти в себя, чтобы восстановить дыхание и вернуть потерянное равновесие.
И каждый раз, когда взгляды их сталкивались, ему хотелось вскочить, сдёрнуть скатерть, накричать на дуру и уйти в комнату. Отмыться от спокойного взгляда. От липкого флёра духов, который, кажется, уже везде. От неё самой.
Когда после ужина девчонка стала помогать загружать посуду в посудомоечную машинку, Матвей поклялся, что разобьёт все тарелки, к которым прикасались тонкие ладони с неестественно длинными, худыми пальцами.
Купить новый сервиз — ничто для семьи Хенриксен.
А вот душевное спокойствие младшего сына стоит дорого.
Каково же было облегчение, когда девушка ушла. С плеч словно упало что-то тяжелое, и дышать сразу стало легче. Нет больше этого осторожного взгляда, нет девичьего смеха, нет её самой. И плевать, что родители отчаянно хотели провести побольше времени с красавицей-девушкой Егора.
Мама была в восторге. И Матвею это не понравилось, потому что ей не нравился никто. Особенный ужас вселило отцовское «чудесная девочка. Нужно видеться чаще» и мамино бесконечное согласие.
Увидеться с рыжей ещё раз? Да ни за что. Убейте, уничтожьте, сотрите в порошок, но только не сталкивайте с ней ещё раз. Я больше не выдержу.
— Ты чего на кухне сидишь? — Мама подкралась тихо, из-за спины. Присела напротив и недоверчиво, с типичным материнским прищуром, посмотрела на сына. — Весь ужин в прострации. Тебе Энни не понравилась?
— Мерзкая, — скривился Матвей. А больше — ничего. Ни слова из себя не выжать. Словно кто-то разом оборвал все голосовые связки, разорвал контакт с речевым центром в голове. Да и со всем мозгом в принципе, потому что не может он уйти. Ноги не слушаются, тело не поддаётся уговорам сознания. Не уходится. Не идётся. Лишь дышится глубоко-глубоко и жадно.
— Сынок, — мама напряглась. Парень поднял глаза и тут же беспричинно сдавил кулаки, — ты же понял, что она встречается с Егором, верно? — она нахмурилась. Взгляд — трепещуще-заботливый. Материнский. Пугающий до вскрика своей настороженностью.
— Это к чему? — он фыркнул.
— Просто… на всякий случай.
***
Матвея бесила Энни Линдберг.
Не любить человека на расстоянии — дело интересное и крайне приятное, поскольку неприязнь эта на расстоянии, а значит — далеко — можно додумывать, дорисовывать в воображении какие-нибудь особо гадкие черты. Что-нибудь такое мерзопакостное, подходящее под разрушающее настроение. Матвей дорисовал и был доволен тем, что жило в его голове.. Поэтому, когда парень слышал о девушке брата, сознание показывало примерно одну и ту же картинку, лишь иногда немного корректируя некоторые несовершенства и тем самым делая Линдберг ещё неприятнее.
Но легко держать уродство в голове, когда она далеко. Гораздо хуже, когда…
Расслабленно развалившись на лавочке напротив школьного двора, Матвей глубоко затягивался сигаретой. Нехорошее предчувствие, предвкушение нездоровых изменений мешались с никотином на языке и змеёй проползали в лёгкие. Оттуда же и разносилось по всему телу, там же впитывалось в кровь и било неспокойное сердце. На улице холодно. Погода неприятная, слишком переменчивая: то дождь пойдёт, то ветер суровый поднимется.