Родинки те же. Не такие яркие теперь из-за легкого загара — она никогда не видела поцелуи солнца на его коже.
Точеный нос со шрамом. Господи, откуда у него только шрам?
Одежда, обувь, поза, глаза, ресницы, губы… губы. Губы. Энни смотрела на его рот и вспоминала, как…
Неподъемная тяжесть в груди ухнула куда-то ближе к тазовым косточкам.. Она очнулась, когда почувствовала жжение в ногах. Туманно заморгав, Линдберг опустила взгляд и увидела, как на тонкой лодыжке расцветает розовое пятно. Вокруг туфелек осколки. Ты что, уронила кружку?
Идиотка.
– Энни, — взволнованно произнесла директор, наклоняясь за осколками. Девушка тут же среагировала и принялась собирать бардак, кажется, раня руки. — Вы в порядке?
— В полном, — голос дрогнул. Энни откашлялась в кровоточащую руку и с силой сжала кулак. — Чашка выскользнула из мокрых рук.
Поднявшись, девушка нацепила маску полного безразличия и с отточенной улыбкой кивнула встревоженной женщине.
– Я сделаю ещё одну кружку для миссис Фьор.
— Не утруждайтесь. Выкиньте осколки и заходите в класс. Я предупрежу преподавателя о произошедшем.
И Энни кивнула. Как-то немного невпопад, словно тряпичная кукла, но все-таки кивнула. Не бросив повторного взгляда на наблюдавшего за ней Матвея девушка развернулась на каблуках и дошла до уборной.
Она не смотрела на себя, когда выбрасывала сбрызнутые кровью осколки. Не смотрела, когда вымывала руки. Не взглянула себе в глаза, когда уставилась на отражение и слегка поправила затянутые в хвост рыжие волосы.
Ей не стоило это никаких сил. Напротив — Линдберг почувствовала себя спокойнее, когда совладала с обрушившимся ужасом и без лишней мысли зашла в класс, в котором он был.
В котором он, вернее сказать, охереть как был. Потому что сидел, развалившись, на соседнем от неё месте. Если бы Энни не была такой сдержанной и чуть расслабилась, то наверняка бы почувствовала соприкосновение их ног. И от одной мысли её замутило, замутило так, что девушка еле-еле сдерживала рвотный позыв.
Но она держалась хорошо. Сидела строго, глядя ровно перед собой, на затылок какой-то одноклассницы по курсу. Она даже не могла вспомнить ее имя..
Почему он так развалился? Собери своё чертово тело и сядь как я. Сядь нормально, пожалуйста, сядь нормально, иначе я пну тебя по ноге, и ты взвоешь, как последняя девчонка. Сядь нормально. Сядь нормально, сядь, как нормальный-черт-тебя-дери-человек. Кипит. За-ки-па-ет Линдберг.
Энни гадает, скажет ли он что-нибудь матерное. Или просто непристойное. Или это будет записка для неё? Что-то вроде «меня тошнит от тебя». Или «прекрати пялиться на меня боковым зрением».
Тело словно приросло к стулу, к парте, оно сбито с толку от такой странной близости Матвея. Он вертел в руках карандаш, изредка вздыхая. Эн молилась, чтобы урок скорее закончился, и все опять стало хорошо.
***
— Получается, у Матвея будет куратор? — задумчиво потянул Лео.
— Получается, да. Насколько я поняла, под «профессиональными» и «личностными» имелись в виду развитие в учебе и отсутствие нарушений.
— Ну и скукотища же началась для Хенриксена, — Юдит презрительно фыркнула, складывая руки на груди.
Энни безразлично пожала плечами.
— Его обвинили в потасовке. И он сделал что-то очень плохое, но преподавательница не озвучила.
— Может, пытался убить кого-то? — карие глаза парня нездорово сверкнули.
— Ага, а ещё наверняка призывал всех перейти на тёмную сторону, — Энни сдавила переносицу. — Успокойся, Лео. Он придурок, а не потенциальный маньяк.
— Ну, это ещё как посмотреть. В прошлом году, например, он…
Линдберг издала уставший вздох, после чего легла спиной на парту и тяжело посмотрела в потолок.
Юдит осторожно присела рядом с подругой, легонько подергивая её за косички. Лео молчал.
— Спросите уже наконец. Я слышу ваш мыслительный процесс даже здесь.
— Я просто… ты знаешь, как реагировать?
Энни непонимающе уставилась на подругу. Девушка виновато прикусила губу.
— В смысле?
— Ну, после всего того, что… между вами было. Ты знаешь, как правильнее себя вести?
«Всего того» «между вами» — что за набор слов? Между ней и Хенриксеном были сотни, если не тысячи оскорблений — вербальных и нет. Была ненависть. Четыре удара мячом. Три слуха о чопорности Энни в сексе. Две подножки. И один поцелуй. Его даже не назвать… полноценным. Наверное. Это было обычное прикосновение губ и языков. Обмен слюнями, если от этого станет противнее. Она просто поцеловала Хенриксена-младшего, потому что его брат оказался тем ещё идиотом. Вот и все, ничего более. Никаких любовных историй и зажиманий в туалетах. Романтика закончилась на том моменте, когда Матвей сказал о порывах тошноты при каждом взгляде на неё.