Но это не входит в понятие «всё». Это, честно говоря, скорее «ничего». Они тихо ненавидели друг друга, а потом решили сбросить агрессию через такое недоразумение. Через слюнявый поцелуй. Никакого последующего конструктивного диалога — пустота.
— Между нами ничего не было. Поцелуй был попыткой выбесить Егора и отличной причиной расстаться. Вы знаете это. — Энни поднялась с парты, чувствуя легкое головокружение. — Поэтому буду вести себя как обычно.
— А если он проявит инициативу?
— В смысле?
— Ну, не знаю. Заговорит с тобой о чем-нибудь.
— Очень сомневаюсь.
— А вдруг? — Лео склонил голову.
— Решу по ситуации?
— Исключено. Сегодня была попытка, и она, честно говоря, оказалась провальной. На тебя было даже страшно смотреть — ты просто залипла в одну точку и не моргала.
Линдберг закатила глаза. Подойдя ближе к друзьям, она раздраженно выдохнула через приоткрытые губы и окинула взглядом обоих.
— Сегодня все вышло из-под контроля. Я не ожидала… вот так. Это было чересчур.
Юдит коснулась её плеча, вынуждая посмотреть в глаза.
— Мы поможем. Мы на твоей стороне, что бы ни случилось. Только не начни с ним встречаться. Он конченый и, очевидно, неадекватный. А ещё брат твоего бывшего. Хватило поцелуя — он и так всех шокировал.
Энни мысленно прибавила ещё один пункт к перечню аргументов «против» близкого общения с Хенриксен. И тут же вздрогнула. Девушка неловко переступила с ноги на ногу, пытаясь игнорировать возникший в низу живота жар. Это ужасно. Ужасно, ужасно, ужасно, совершенно непристойно…
— Я не собиралась ни с кем строить отношения. Мне хватило Егора, чтобы понять: эта тема не для меня. Не сейчас. Через год мы все равно уедем, так что это будет только обременять. Друзья кивнули рациональному решению. Приятно видеть вернувшуюся к нормальному мышлению Линдберг.
***
Энни вышла на пробежку в половину шестого.
Спустя тридцать минут она мчалась по аллее с чересчур громко играющей музыкой. Один черт знал, зачем девушка бежала так быстро — дыхание стремительно заканчивалось, а щеки болезненно пульсировали от слишкосли учащенного сердцебиения.
Она остановилась у побережья, устало оперевшись о колени руками. Глубокие вдохи через высохший рот опьяняли, и у неё очень кружилась голова. Линдберг зажмурила глаза и присела на край мостика.
Она любила чувствовать болезненные ощущения, когда оставалась наедине с собой, потому что это было единственным, что она вообще чувствовала. В компании друзей ощущений было так много — радость, тревога, счастье, забава, но как только она приходила домой и скидывала сумку, калейдоскоп бился стеклом, распадаясь на миллионы осколков. После этого наступала тишина. Такая зловещая.
Первое время она пугалась отсутствия ощущений. Она не испытывала буквально ничего, огромное нихрена, когда не была окружена друзьями. Даже планировала обратиться к матери, чтобы прояснить ситуацию. Но дело откладывалось ежедневно, и ежедневно всё дальше и дальше. Во многом из-за слабости. Нежелания признавать проблему.
Девушка смотрела, как небо окрашивается светлыми красками. Не было ни облачка, поэтому рассвет у воды казался особенно красивым. Таким… сказочным. Невинным, как лепесточек цветов.
Сзади раздался какой-то шум, и оцепенение Энни спало плохо приклеенной маской. Она вытащила наушник и тут же обернулась.
— Рано.
Девушка непонимающе моргнула. У неё что, глюки?
Виктор сел рядом. Расстояние между ними было не таким большим, но достаточно комфортным, чтобы Энни не стала торопливо собираться. В голове стрельнула первая мысль, для кого конкретно он старается, и она готова была страдальчески застонать от разрушенной идиллии.
Но потом подумала, что стонать рядом с Виктором — плохая идея.
— Снова бегаешь? — Линдберг прижала колени к груди. Слишком защищалась.
— Плохо спал. Подумал, что стоит развеять мысли.
Энни слабо фыркнула. Виктор слегка повернулся на точеный профиль.
— Мы все-таки похожи.
Девушка взглянула на него со слабой улыбкой и заметила, как странно он выглядел. Не в плане, что плохо — отнюдь. Просто… с того случая… он как будто стал другим. Темные волосы слегка взмокли, а его чёрные глаза устало блестели. Парень едва ухмыльнулся.
— Я тебе говорил.
Дальше они молчали. Напряжение между ними было едва заметно по сдавленной позе Энни, которая почему-то позволяла себе демонстрировать скованность. Виктор же вел себя не более, чем обычно: спокойно, словно сливаясь с мерным дыханием ветра.