Линдберг моргнула.
— Ваше блестящее будущее может сподвигнуть его к изменениям. К тому же, как я помню, вы были довольно близки с его братом на протяжении года.
— Именно. И поэтому я отказываюсь, — Энни со скрипом отодвинула стул и быстро перехватила сумку. Сердце её несчастное колотилось с тройной скоростью. — Извините, но я абсолютно не тот человек, который вам нужен. Я найду кого-нибудь лучше. А сейчас прошу ещё раз извинить — мне пора. И уже у входа девушка услышала ласковое:
— Что ж, тогда придется осведомить вас о большой возможности потери стипендии для вас и ваших друзей.
Линдберг медленно развернулась. Это что, шантаж? Светловолосая женщина слегка приподняла тонкие брови, и девушка возненавидела этот жест. Затем миссис Перссон поправила очки, и девушка еле сдерживалась, чтобы не закричать от ярости.
— Попрошу вас снова сесть. Ну же, мисс Линдберг, смелее.
Девушка на негнущихся ногах подошла к отодвинутому столу напротив и горделиво вздернула подбородок. Ни один мускул её лица не дрогнул, хотя внутри, кажется, обвалилось все, что только можно. Она хвалила свою стойкость. Хвалила свои идеально расправленные плечи и выученную строгую позу. Она была довольна тем, как выглядела в отражении очков напротив. И в совершенной ярости от липкого осознания: Энни ведется на шантаж.
Пока что нет. Никаких действий не предпринято — она просто села на стул. Блеф. Перссон блефует. Наверняка блефует, потому что у Лео и Юдит чудесная репутация в этой школе. Они учились здесь с первого класса и знают директрису с самого детства.
— Я проверила некоторые отчеты, — светловолосая голова склонилась на бумагами. Наманикюренным пальчиком женщина вела по строчкам, после чего прицокнула и довольно улыбнулась. — Вот оно. У ваших друзей, мисс Энни, колоссальные проблемы с успеваемостью. Юдит отстает как минимум по трем предметам, а Лео завалил экзамен в конце прошлого года. Мы, конечно, это дело исправили по давней дружбе, но, согласитесь, бумаги ведь могут проверять тщательнее, верно? Особенно когда дело касается стипендии в несколько десятков тысяч.
— Не понимаю, к чему вы клоните.
— Я думаю, прекрасно понимаете: вы способны совместить два элемента. Но, так уж и быть. Я предлагаю сделку: вы помогаете мне с неуправляемым Хенриксеном, а я помогаю вам со стипендией для Юдит и Лео. Девушка немного помолчала, прикидывая шансы.
— Вы же в курсе, что до своего отъезда Хенриксен ежедневно осыпал меня оскорблениями, верно?
Женщина нахмурилась. Видимо, это ускользнуло от её крошечного и манипулятивного мозга.
— Это попытка наказать меня за что-то? — Энни прищурилась.
Контроль постепенно перетекал ей в руки, и удовольствие сочилось сквозь кожу.
— Вы также должны понять, что я не нейтралитет. Я против его присутствия.
— Ваши взаимоотношения…
— Не было никаких взаимоотношений.
Директор удивленно взглянула на Линдберг.
— Ваша неприязнь была взаимна. Значит, не понравившееся вам слово как никогда лучше сюда подходит.
— Это не была неприязнь. Это была ненависть.
Миссис Перссон вновь пораженно вскинула брови. Не привыкла, наверное, что с ней разговаривают так — с вызовом, в отчаянной попытке контролировать сложившуюся ситуацию. Комната погрузилась в мерную тишину, после чего женщина встала из-за стола и присела на корточки напротив холодной Линдберг. Она занимала положение чуть выше директора, и от этого чувство доминирования вернулось. Но лишь на секунду. Дальше она вспомнила про настоящее положение дел.
— Энни, послушай. Я не хотела настроить тебя против себя и уж тем более оскорбить каким-либо образом. Что я знаю, так это то, что мне необходима твоя помощь, иначе Хенриксена передадут в суд за некоторые его дела. Брови девушки вздрогнули. Женщина считала движение, после чего покачала головой.
— Ничего особо страшного. Думаю, он обойдется парочкой крупных штрафов, но испортит себе репутацию. Этого допустить нельзя. Он ровно такой же умный и способный ученик, и я хочу, чтобы ты ему это показала. В конце-концов, каждый заслуживает второй шанс. Даже самый ненавистный человек на свете.
Девушка думала. Думала, рассеянно глядя директору в глаза, и совершенно не понимала, какую игру ведет эта хитрая и беспардонная женщина. Она была права. В каком-то смысле, наверное, права. Каждый заслуживает второго шанса, даже такой клинический идиот, как Матвей.
И Энни не раз слышала о том, что парень силен в точных науках и долгое время мечтал покорять вершины. Судимость заберет у него эту возможность. И он останется окончательно ни с чем: без брата, без нормальных отношений с родителями, с очень странной и недалекой компанией и потерянными мечтами. С другой стороны… это всё ещё был Матвей. Тот самый, который обзывал её столько времени, а потом подарил один из лучших поцелуев, прокрученный в озабоченной голове раз тысячу. Он вгонял её сердце в клетку одним своим присутствием. Одно лишь воспоминание о качелях и его попытке признаться вращали мир так, словно кто-то раскрутил глобус и вот-вот ткнет пальцем. А ещё он сбежал, как последний трус. Сразу после того, как признался, потому что когда на следующий день Энни пришла к воротам его дома, Егор заявил о его отъезде. И ему было все равно, что она — долбанная Энни Линдберг — пришла к его дверям, чтобы ответить на чувства. Сказать, что… что-нибудь. Но он уехал. А она решила, что никогда больше не свяжется ни с одним из Хенриксен, и оградила свой мир корешками учебников. Как же глупо… такая глупая идеальная Линдберг рвалась на части.