— Ты серьезно?
— Угу.
— Н-наверное… это не лучший момент, но… — Брюнетка с опаской глянула на пьющего друга, после чего резко развернулась к подруге и широко-широко улыбнулась.— Какой он в постели?
Линдберг засмеялась так сильно, что пролила алкоголь на кофту и немного на ковер.
— Расскажи! Расскажи сейчас же!
— О чём? — Энни непонимающе подняла брови. Брюнетка недовольно сжала губы. — А, о Викторе… ну, э-э… это было здорово. Я бы сказала, очень. Вик… он был довольно нежным, а ещё у него очень, очень…
— Хватит! Хватит, умоляю! — Лео закрыл уши ладонями и зажмурил глаза. — Я умоляю, умоляю, хватит говорить о нашем однокласснике в таком ключе, меня сейчас вырвет!
— Можешь не слушать, ханжа.
Лео буркнул что-то недовольное, но вскоре ослабил хватку и повернулся к подругам.
Энни не хотела рассказывать все, что было. Не хотела, потому что это было слишком интимно для обычного насмешливого разговора. И даже несмотря на отсутствие всяких серьезных чувств к Вику, она его бесконечно уважала и была слишком благодарна за разумность и рациональность.
Рассказывать всё, что произошло на озере, казалось несправедливым в первую очередь по отношению к нему. Он-то держал язык за зубами. Не трепался направо и налево о том, как уложил чопорную Линдберг и заставил её тело дрожать. Не рассказывал, как после обнимал её, плачущую и извиняющуюся за это недоразумение.
Энни хотела покраснеть. Но вместо этого только почесала щеки в надежде умерить зуд.
— Он… давайте так, он очень хороший. Он хороший парень и здорово владеет… телом, но это было ошибкой, поэтому я не хочу вдаваться в такие подробности. И вы, как хорошие друзья, не должны меня расспрашивать дальше, потому что я слишком пьяная и могу против воли рассказать.
Юдит обиженно закусила губу, отвернувшись от девушки. Линдберг попыталась закатить глаза, но вместо этого лишь прикрыла их и с трудом сглотнула. Сначала ей казалось, что говорить о Викторе Иверсен в этом плане будет легко и очень весело, но сейчас душа становилась всё более и более окаменелой. Словно она предала парня, хотя никакой озвученной договоренности между ними не было. Они просто… не говорили об этом. И это было здорово, а сейчас она чувствовала себя глупой пьяной дурой, которая совершенно не умеет молчать. Мозг её так сильно подводил.
— Ну ты… хотя бы…
— Да, — коротко ответила Эн, пряча довольную улыбку. — Да.
Юдит снова развернулась к подруге и набросилась на неё с объятиями.
— Я попрошу никогда больше об этом не вспоминать и уж тем более не подавать намеков, что вы в курсе этой истории.
Торжественное «клянусь» послышалось с обоих сторон. Энни облегченно выдохнула и быстро переключила внимание на какую-то маловажную историю. А завтра она уже не вспомнит, потому что, к счастью, оказалась слишком пьяной и слишком не в состоянии что-либо запоминать.
****
Увы, она помнила. Помнила всё в деталях и слишком хорошо. Достаточно, чтобы проснуться с окаменевшим сердцем и крайне тяжелой головой. Внутри девушки наверняка шло соревнование, что же будет болеть больше, и битва настигла пика, когда Линдберг прислонила голову к прохладному стеклу. Она чувствовала себя отвратительно. Морально и особенно физически. Ещё у неё болело сердце, причем, подозрительно сильно. Оно как-то чрезмерно сжималось и иногда переставало разжиматься совсем, особенно если больной в прямом смысле этого слова мозг подкидывал мелодию его имени. В такие моменты она сильно злилась на себя и отгоняла непрошеные мысли.
В ту же ночь, когда она пришла домой, девушка достала блокнот и написала логичное и рассудительное объяснение, почему Матвей Хенриксен — плохая идея.
Та записка была просто квинтэссенцией всего, что копилось на полках мыслей месяцами. В перечень пунктов входили агрессия, его фамилия, неосведомленность о манерах, девушка, агрессивность, девушка, девушка, девушка и грубость. И дурацкий шрам на носу. После этот пункт оказался вычеркнут. Это помогало. Правда. Ей стало лучше. Она почти исцелилась от укусов чувств к нему. Энни гордилась своей стойкостью и умением хладнокровно реагировать.
В какой-то момент, когда список был почти завершен, девушка прислушалась к себе в страхе обнаружить болезненное ощущение от необходимости расстаться с последней частью Матвея, но, к счастью, обнаружила только огромную пустоту. Такую привычную и, стоит признаться, удовлетворительную дыру вместо сердца. Какое удовольствие — ничего не чувствовать. И особенно не испытывать боли.