— Как мило, — парень хмыкнул.
Девушка сильнее напрягла плечи в поисках невидимой опоры.
— Я не собираюсь тебе помогать, Хенриксен. Но и намеренно подставлять не собираюсь. Поэтому радуйся, что я курирую твой случай, потому что окажись на моем месте…
— Да-да, избавь меня от самовлюбленных речей, — парень раздраженно закатил глаза. — Здесь нет публики, которая оценила бы твой альтруизм.
— В таком случае, сообщение для публики, которая оценит мою стервозность. Если ты собираешься вести себя, как идиот, я тут же доложу об этом Перссон. И об этой стычке тоже.
Матвей нездорово блеснул глазами. Его правильное лицо исказилось от какой-то эмоции, которую Энни совершенно не смогла прочесть. Да и не успела бы: спустя долю секунды он тут же нацепил такую привычную и уже ставшую знакомой маску безмятежной скуки. Да, это именно то, чего она хотела. Именно то, что ей так нужно было, — чтобы они вдвоем общались друг с другой в доспехах натянутых на лицо эмоций. Чтобы не оголяли друг другу нервы и уж тем более не показывали то, что чувствуют. Потому что это опасно. Это приведет к хлопку, к взрыву, к катастрофическим последствиям. Поэтому, когда парень сделал очередной шаг назад и немного развалился, занимая больше места, Линдберг почувствовала настоящее удовлетворение. Привкус победы мешался с остатками его дыхания на губах.
— Я бы попросила извиниться за этот цирк, но, думаю, это бессмысленно.
— Правильно думаешь. Впервые, блять.
Диалог был закончен — это очевидно. Но они всё ещё почему-то стояли напротив друг друга и смотрели в глаза. Линдберг старалась не отводить взгляда первой. Она старалась не проиграть эту негласную игру. Она так хотела считаться полноценной победительницей, что решила посчитать количество завитков на карамельной радужке.
Тринадцать. Шесть на правом глазу и семь на левом. У него было яркое желтое пятно рядом со зрачком. Как будто кто-то сбрызнул картину красками и немного провел кисточкой чуть вверх, к каемке, а потом разнес разводы по всему полотну. Это было красиво. Даже отрицать глупо — это было очень красиво.
О чем он думает, интересно? Что видит на кротком и спокойном лице? Неужели морозные рисунки, которые вновь проступили сквозь тончайшую бледную кожу? Это бы объяснило, почему Хенриксен так растерянно водит взглядом по девичьим скулам. И самой Энни стало бы понятнее, почему щеки так сильно горят. Перепады температуры — в школе жарко, а внутри очень и очень холодно. Наверное, он ждал какой-то реплики. Чего-нибудь… нравоучительного. В духе Энни. Чего-нибудь заученного, с легким налетом превосходства и осознания себя лучшей. Какой-нибудь реплики, которая поставила бы его на место, а девушку вознесла. Но Линдберг не знала, что сказать.
Она была совершенно не готова к молчаливой бойне. Она подготовилась ко всему, в том числе и физической агрессии, но к такому — нет. В голове всплывали обрывки фраз, которые стоило бы собрать вместе и озвучить для мирной капитуляции, но разум как назло концентрировался на тонкой линии шрама на носу. Определенно правильное решение — вычеркнуть его из списка.
— Матвей? — послышался знакомый голос со стороны, и парень отвернулся. Энни рвано выдохнула через приоткрытые губы и с трудом сглотнула. Спасибо за Виктора Иверсена. Господи, спасибо за него. — Ты в порядке? — вопрос был явно адресован ей. Девушка спокойно повернулась на выжидающего Вика и мягко улыбнулась.
— Более чем. Мы обсуждали курирование.
— Так ты курируешь Матвея?
— Да.
— А это… безопасно? — Вик шутливо посмотрел на Хенриксена. Последний хлопнул парня по плечу и пошел по коридору вперед. Иверсен снова обратился к поежившейся Линдберг. — Щеки красные.
— У кого? — девушка непонимающе захлопала глазами.
— У тебя.
— О… — Она озадаченно сдвинула брови, после чего положила ладонь на пылающие щеки. — Да, ты прав. Переволновалась.
— Никогда не видел, чтобы ты краснела.
Энни подняла мертвый взгляд на Виктора. Какая-то опустошающая усталость коснулась её плеч, и девушка почти готова была свалиться замертво на мраморный пол. Парень понимающе кивнул.
— Я бы предложил тебя обнять, но…
Девушка не дала договорить. Она тряпичной куклой приложилась к тяжелому силуэту и прикрыла глаза. Просто помолчать. Ей нужно было просто помолчать и не чувствовать этого ужаса, который почему-то решил напомнить о себе. Глупое тело с каждой секундой тряслось всё сильнее, и мозг пережевывал каждую озвученную фразу Матвея. Ломать всё? Она не собиралась. Она не собиралась. Честно не собиралась. Никогда в голове такого не было. Линдберг вообще не хотела находиться рядом с этим вулканизующим источником проблем. Она хотела сбежать от его гнева, от его карамельных глаз и древесного парфюма. Хотела скрыться от того пренебрежения, с которым тот смотрел на тонкую фигуру. И особенно Энни желала как можно скорее отмыться от изучающего взгляда. Матвей ей абсолютно не нравился. Если бы она была способна на ненависть, она бы определенно, безо всякого сомнения нарекла обжигающее чувство внутри именно таким образом. Но она не могла ненавидеть. У неё было слишком мало на это сил. И слишком много отвращения.