На плечо вдруг падает ладонь, и парень, взвившись, резко оборачивается.
— Чёрт, Виктор! — шипит, придерживая сигару передними зубами. — Ты совсем неадекватный, что ли, подходить так тихо? — Матвей поморщился, пододвигаясь. Темноволосый парень сел рядом. — Что?
— Решил компанию составить, — он хмыкнул.
Некоторое время они сидели молча, глядя то на затянутое тяжелыми тучами небо, то перед собой, на мирно прогуливающихся студентов.
— Там новенькая пришла.
— К третьему уроку? Решила сразу заявить о себе, видать, — хохотнул Матвей, вытягивая сизую нить из рёбер. — Симпатичная?
— Да, неплохая. Вообще на любителя, но мне понравилась, — Вик откинул голову на спинку скамьи. — Для лотереи сойдёт.
— Поверить не могу, что ввязался в это дерьмо, — Хенриксен взъерошил волосы на затылке. Поднял широкие брови и стёртой до шрамов костяшкой утёр глаз. — Так долго хранить репутацию чистокровного сердцееда, — он поднял указательный палец, глядя на повернувшегося Вика, — сердцееда, попрошу, а не бабника. Так вот… так долго хранить репутацию, чтобы потом смыть всё в унитаз из-за какой-то «неплохой» новенькой. Я в ауте, — парень вновь сильно затянулся.
Собеседник немного помолчал. Затем поджал слегка губы, опустил глаза на уровень пряжки ремня друга и вновь посмотрел на хмурое небо.
— Ты сам взялся. Жатвин ещё даже не объявил начало спора, а ты уже руку поднял.
— Чёрт за язык дёрнул. Я не знаю, мне тогда показалось, что я обязан это сделать. Сейчас что-то как-то… — Матвей накрыл лицо ладонями, отставляя переплёт указательного и среднего, где дымилась сигарета. — Слушай, а мне обязательно её шпилить? Может, не знаю, спихнуть на кого?
— Попробуй на Микеля, он всегда не против подобного. — Виктор, тяжело вздохнув, встал со скамьи и выкинул едва тлеющую сигарету в мусорку. Хенриксен поступил так же.
С нестерпимым, непоборимым желанием сбежать, откреститься, Матвей вошёл в универ. Органы жвачкой растягивались и вновь встречались, слипаясь в один нелепый, смехотворный своей уродливостью ком. Хотелось блевать. И сдаться тоже. Страшно было даже подумать, какова эта «неплохая» новенькая на деле.
Останавливаясь перед самой дверью, Хенриксен с непреодолимой тоской обернулся на друга. И что-то нехорошее заныло в желудке, заставило сердце колыхнуться с силой.
Открывая дверь, парень впечатывается в тело. Ловит его, обхватывая чуть выше талии, за распахнутые рёбра. И, по инерции опуская голову, осознает, что она совсем не похожа на ту картинку, что возгорелась в пустоте сознания. Что-то с Линдберг произошло, и теперь она…
У неё глаза синие.
Не голубые даже — синие. Синие, как море. И завитушки на окантовках, а зрачки расширены. Его отражают. Под прямой бровью родинка и ещё одна у вздёрнутого уголка губ. По зову дьявола головного, Матвей медленно проводит ладонью по позвоночнику, будто пересчитывая, проверяя, всё ли цело. А затем с ужасом осознает, что делает, и брезгливо отталкивает девушку.
Та вздрагивает, задирает подбородок. До хруста расправляется. Смотрит.
— Что? — плюётся, не в силах угомонить вздохи сердца.
— Ничего особенного, просто невероятно рада встрече, — Энни сощурилась.
— Мерзкая, — фыркает парень, задевая хрупкое плечо своим. Под пристальным взглядом остальных студентов он уверенным шагом проходит к своему месту и бескостно шлёпается на стул. Она не может… не может быть новенькой, не может оказаться чёртовой…
Всё в тумане. Куда ни глянь — везде бесцветная дымка. Всё идёт ходуном, и Матвею приходится схватиться за краешек парты, чтобы остановить чертово колесо. Его словно окунули в воду, где все голоса и прочие звуки так далеки, что кажутся нереальными. А единственное, что реально — это стоящая перед ним Эн. В клетчатой юбке, достающей до середины бедра, в плотных тёмных колготках, заправленной молочной водолазке. Волосы распущены и так блестят, что приходится жмуриться, лишь бы не потерять зрение.
***
Последующая неделя пролетает мимо. Концентрация пропала абсолютно: парень постоянно искоса смотрел на чёртову Линдберг. С маниакальным рвением пытался найти те уродства, о которых кричало сознание, пытался вычернить хоть что-то. Но волосы оказались такими рыжими, а кожа ровной, что сил назвать её уродиной больше не находилось.
Зато на ум пришли другие, более подходящие имена: заучка, дура, идиотка, рыжая выдра и ещё много, бесконечно много других. Стоит только ей посмотреть на него, как из уст вылетает нечто новое, не произнесённое ещё ни разу. Лишь, может, отрепетированное в голове тысяч пятнадцать подряд, чтобы звучало лучше и обидней.