— Я знаю, как тебе нелегко, милая, но это будет чудесным дополнением твоей заявки. Считай это благотворительностью — ты работаешь с трудным человеком, помогаешь ему адаптироваться.
Энни покачала головой. Всё, чего она касалась, разрушалось. Всё, чего она хотела, ломалось. Люди со внутренним солнцем не умирают от холода. Не попадают в ловушку вечной зимы, не видят свою посиневшую душу в снегу. Они греют мир. Они и есть мир. А Энни заходила в комнату и видела во мраке слишком хорошо, потому что привыкла к темноте. Не потому, что внутренняя лампочка разгоняла монстров.
она адаптировалась.
— Миссис Перссон! — главная по отделу книг вскочила с места, захлопывая ноутбук. Директор недовольно поджала губы.
— Мая, будь добра, выдай мисс Линдберг книгу Горджеса. И, впредь, выдавай ей каждую книгу, которую студентка просит. Даже если требует на дом.
Энни игнорировала этот диалог. Она целенаправленно шла в глубь стеллажей, выцепляя нужный дикий экспонат. И нашла его у отдела с фантастикой — как и думала. В руках Хенриксена была какая-то глупая книга в красной обложке. Энни молча кинула свои вещи на соседнее место и уселась рядом с ним. Матвей непонимающе повернулся на ледышку. Карамель зажглась. И наполнила библиотеку приторно-сладким парфюмом.
— Чем-то обязан?
Пойти нахер со своими выходками.
— Перссон сказала, что мы должны общаться, — Энни отстраненного пожала плечами. — Расскажи, как у тебя дела? Что нового? Как вчера подрался? — она повернулась на непоколебимого парня и натянуто улыбнулась.
Он закатил глаза.
— Я в мамочке не нуждаюсь. Можешь идти за своей книжкой.
— О, а мне кажется, что ещё как нуждаешься, Хенриксен, — строго проговорила Линдберг. Внимание парня резко сконцентрировалось на её спокойном лице. — Иначе как ещё объяснить тот факт, что ты постоянно создаешь проблемы?
— Извини?
— Наконец-то дождалась. Извиняю за весь причинённый мне ущерб.
Парень раздраженно захлопнул книгу. Линдберг немного вздрогнула, но жёсткого взгляда не отвела.
— Ты меня отчитывать собралась?
— Парадокс: второй раз за день слышу этот вопрос.
— Да, потому что у тебя ебанутая манера общения и ровно такой же характер. — Хенриксен сдавил желваки.
Энни фыркнула.
— Тогда уясни вот что: из-за твоего неумения контролировать агрессию, я влипаю в ещё большие проблемы. Так что прекрати сейчас же.
— О, так у тебя проблемы? — парень злобно улыбнулся и откинулся на спинку стула. — Тогда я буду продолжать в том же духе.
Взрыв. Взрыв,
в-з-р-ы-в
внутри Линдберг произошел такой сильный, что она схватилась за краешек деревянного стола и прикусила язык до крови. Металлический привкус даровал остатки —
буквально
последние капли — спокойствия. Будь нормальной. Он не стоит злости. Не оголяйся.
Соберись.
— Ты не понял, кажется, — голос такой… несвойственный ей, — говоря о проблемах, я имею в виду увеличение времени рядом с тобой. Теперь мне нужно общаться с таким пустоголовым и потерянным мальчишкой, как ты, чтобы предупредить следующий раз, когда ты захочешь кого-нибудь избить.
Его глаза сверкнули чистой злобой. Отборной, несравненной. Он тяжело дышал. Желваки сжимались и разжимались. Кулаки сдавливались.
— Ты, кажется, совсем безмозглая, если не понимаешь, что источник моей агрессии — это ты. Ты меня бесишь. Вымораживаешь своей идиотской привычкой влезать во все, учить всех, показывать, что ты такая ахуенная. Хочешь правду? На самом деле, Линдберг, ты пиздец пустая. В тебе нет ничего, за что можно было бы ухватиться, помимо мозга. Поэтому ты заебываешься учебой. Не потому что ты умная. В тебе просто ничего больше нет. Пустота, и ахуеть какая пустота.
Девушка не дернулась. Она слушала с хладнокровием, которое присуще исключительно убийцам, и в какой-то момент Энни даже подумала, что вполне могла бы убить этого чертового урода. Могла бы перерезать ему горло или избить до такой степени, чтобы он умолял о пощаде. Внутренности роились от тьмы. Мозг сгорал в агонии боли.
— Ты так уверен в моей пустоте, потому что не понаслышке знаешь, да? — она спокойно улыбнулась, глядя ему в глаза. — Свой своего знает издалека. Конечно, кому, как не тебе, рассказывать о пустоте внутри, ведь агрессия — единственное, что заставляет тебя почувствовать себя живым. Ты ничего больше не чувствуешь, Хенриксен. И если я состою из знаний, то ты — из ненависти. И это тебя разрушит. А я восстановлюсь. И буду смотреть, как ты день за днем разбиваешь новое лицо, и я буду упиваться победой. Потому что если я — пустышка, то ты —
ничтожество.