— Синонимы.
— Боже, вы такие злобные стали, — Линдберг довольно улыбнулась, глядя на хихикающих друзей. Она неверяще покачала головой. — А если я скажу, что когда мы ссорились, я…
— Только не говори, что поцеловала! Умоляю! Пункт А: меня стошнит. Пункт Б: это глупое клише. Пункт В: меня стошнит!
— Я сказала, что он ничтожество, нуждается во внимании мамочки, а еще не чувствует ничего, кроме злости, поэтому ведет себя таким образом. Ещё я назвала его потерянным мальчиком и, кажется, пустоголовым. А, ну и жалким.
Тишина прозвучала слишком громко. Лео и Юдит сидели с широко раскрытыми глазами и молчали с секунд десять прежде, чем последняя решилась заговорить.
— Знаешь, мы тебя немного недооценили…
— Надеюсь… это было не просто так? — Лео откашлялся в кулак. — Просто если это было сказано просто, то… это немного жестоко. Немного очень жестоко.
— До этого он назвал меня пустышкой и идиоткой, — Энни спокойно пережевывала еду. — И сказал о том, что во мне нет ничего, за что можно зацепиться, поэтому я перекрываю пустоту учебой.
Поразительно, как легко вышло. Ещё пару часов назад она готова была расплакаться от осознания его слов, а сейчас озвученное вылетело так беззаботно, словно это не имело никакой значимости. И так оно и было. Энни умела четко разграничивать, что из произнесенного может затрагивать больные точки слабого тела, а что — нет. И слова Хенриксена были последним, что могло причинить физический и уж тем более эмоциональный вред.
— А знаешь, жаль, что ты ему после не врезала.
— Я бы ударила, но не смогла. Физические проявления злости оставлю таким недалеким, как этот. Себе возьму всё самое лучшее — пассивную агрессию и умение придавить словами, — Энни подмигнула и мягко улыбнулась.
— Ты… жуткая. Моментами бываешь. Зачастую милая и спокойная, но иногда аж в дрожь бросает от слов…
— Я просто пытаюсь отстоять себя. Знаете… — Энни тяжело выдохнула, закрыв лицо ладонями. — Мне ужасно стыдно, но я не могу справиться со злостью, когда он рядом. Меня либо парализует от страха, либо я превращаюсь в черта. В Сатану. В самого Хенриксена, потому что готова ударить его или вовсе убить. Я очень стараюсь подавить злость, но она просто лезет из меня, когда вижу его рядом с собой, я такая ужасная, такая…
Она замолчала, когда почувствовала объятия. Даже не стала разлеплять глаз. Линдберг просто позволила себя обнимать друзьям, и делала то же в ответ, хватаясь за их руки, как за спасательный круг.
— Ты не плохой человек, если злишься, — Лео прижался щекой к её затылку. — Злиться — нормально.
— Я вот ненавижу эту дуру Вилену, потому что она постоянно несет чепуху и выглядит, как черт знает что.
— Да, а я ненавижу того пацана с класса математики, потому что он слишком умный. И мне тоже хочется ему хорошенько надавать этим дебильным учебником по тригонометрии, когда он умничает. Ты не одна в злости, Эн. Мы тоже ненавидим этого ублюдка, потому что видим, как он издевается. Ещё эта Перссон ненормальная, черт бы её побрал.
— Я и он работаем в библиотеке по понедельникам и четвергам. Заменяем эту чокнутую новенькую. Пожалуйста, побудьте со мной, хоть какое-то время, пока я окончательно не привыкну.
— Не переживай. Мы как мушки: один за всех, и все за одного.
— Это мушкетеры, Лео. Мушки — это нарисованные родинки у губ.
— Добро пожаловать обратно, Энни!
*****
Она шла на негнущихся ногах и опаздывала уже на десять минут. И если первое было привычно для ледяной Линдберг, то второе — что-то из рода вон выходящее. Пунктуальность всегда была основным плюсом Энни, и когда время вытекало из рук, она дико нервничала. Проблема в том, что эти десять минут она провела в кабинке туалета, пытаясь совладать с тревогой. Попробовала все знакомые дыхательные техники и пару раз прокрутила возможные диалоги. Ещё придумала пять колкостей. Проработала методику поведения. Раскидала гипотетические проблемы, с которыми она может столкнуться в работе с ним. И ещё предусмотрела, как будет отбиваться. Но это на крайний случай. Как придется атаковать, к слову, тоже взяла во внимание.
Столько мыслей, и все ради того, чтобы при входе обнаружить равнодушного Хенриксена. Он даже не поднял на неё взгляд — только подошел к стойке и сделал какие-то пометки на лежащем листе. После этого сразу же ушел в глубь библиотеки, увозя за собой маленькую тележку с книгами. Ровно такая же стояла подле нее. Как оказалось, лист был ведомостью о посещаемости. Рядом с фамилией Линдберг стояло время прихода, и эти чертовы десять минут начали ощущаться ещё тяжелее. Он зафиксировал её опоздание. Что за… подонок!