Всякий раз, когда она оказывалась рядом, Матвей чувствовал себя отвратительно. Сразу начинала болеть голова, желудок крутило. Лёгкие словно раздувало до состояния переполненного воздушного шарика, и каждый вздох грозился быть последним.. И всё из-за трепещущей в каждом сантиметре тела неприязни, что так опасно граничит с ненавистью. И всё из-за девчонки. Да и как может симпатизировать тот, кто во всех делах идеален своим перфекционизмом? Даже в ланче, в долбаном приёме пищи она умудряется разложить всё по сторонам, разгоняя горох к гороху, а морковь к моркови. Спина натянута ниткой, вилка идёт ровно по угловым разметкам. И ведь даже каблуком случайно не стукнет, даже не подавится ни разу.
Вот и сейчас сидит как на игле. Вся такая вытянутая и чудесная, глазки опущены вниз, на раскиданный по ингредиентам ужин. Реснички слегка дрожат. Губки жмутся. А пальчики всё сильнее и сильнее сдавливают вилку. В голове у парня побелевшие пальцы Энни — его руки, а вилка — девичья шея. Она у нее тоненькая, так что, если бы он вдруг обхватил её, соприкасаясь средними и большими пальцами противоположных рук, осталось бы очень, очень много места.
И всё же, есть в ней что-то… что-то такое странно-красивое, притягивающее своей неразгаданностью, тайной. То ли дело в волосах, что касаются изящных плеч, в ресницах взволнованно трепещущих, в губах цвета винного.
Взгляд злых своей чернотой глаз скользил и скользил по открытой шее. Ей бы подошли засосы. Егор, очевидно, никогда и ни за что не поставит их на мраморной статуе, а вот он, Матвей, изрядно бы постарался.
Почему? Причина проста: ни одна из существующих не вела себя так, как ведёт это рыжее создание. Энни, она… не играет. В этом, наверное, причина бойни в голове: Она просто не играет с ним. Не притворяется в отсутствии интереса, не надевает маску той, что безразличен Матвей.. Ей он действительно… действительно безразличен; Матвей абсолютно не волнует Линдберг, и это… …убивает, потому что она, как раз-таки, его волнует. Очень, очень, очень, очень сильно. Его волнует, почему она сейчас не смотрит. Почему глаза свои синие не поднимает, почему всю неделю напряжённая ходит, почему спину так ломано-ровно держит, а ужин по ингредиентам раскидывает.. Почему молчит, почему игнорирует, почему не обращает внимание, почему… почему и ещё миллион, нескончаемый миллион раз почему.
Каждое её действие сопровождалось глухим вопросом, и чем больше времени проходило, тем сильнее разрасталась эта дыра непонимания. Матвей, который всегда — всегда — знал, что происходит, сейчас терялся в догадках. И голова его теперь не была легка, и сам он как будто отяжелел морально. Словно этот треклятый камень с её именем, что поселился давным-давно на уровне сердца, весил тонну. Тонну сомнений, неуверенности и страха, что всё пойдёт ко дну из-за неё — из-за Энни Линдберг, возлюбленной брата.
Её бы раз приручить, и больше никогда не спускать с рук. Нет награды лучше, чем любовь той, что нос воротит и дураком называет. Наверняка, если девочка осмеливается на такой шаг, то любит потом всем сердцем: горячо и неоправданно сильно. И Матвею это безусловно по вкусу. Как и сама…
— Энни, — слышится со стороны, и Хенриксен вздрагивает, роняя вилку. Раздаётся характерный лязг. Нет. Нет-нет-нет-нет. Это не его сейчас мысли были, не его сейчас сердце клокотало, не его… не его это всё.
Матвей вскакивает. Стул шумно отъезжает назад. Подрываясь с места, парень мчится к ведущей на задний двор двери, с шумом открывает и со всей плещущейся силой хлопает ею же.
Выбегает в одной футболке, модных джинсах и кроссовках. Выбегает с температурой под сорок, когда за окном минус пять. Снег валит хлопьями; весь порог заледенел. Холодно. И слишком, слишком снежно для начала декабря.
Матвей схватился за ажурную ветвь балкона. Глубоко-глубоко вдохнул холодного воздуха. Он не думал о ней. Он не думал о Линдберг, оннедумалоЛинберг. Это всё была ошибка, сбой работы мозга. Ни черта не находит он её привлекательной, ни черта не видит в ней особенного. Простая девчонка. Подстилка для брата. Рыжая идиотка. И дикий ужас вперемешку с таким же отчаянием засвистели в ушах, схватили за плечи и остервенело встряхнули продрогшее тело. Царапнули коготками покрытую мурашками кожу, оставили раны и плюнули в каждую, запуская яд осознания, что вся рождающаяся мерзость в голове — это не про нее.
Это про него.
Про Матвея Хенриксена. Про человека, который несколько недель не может отвести взгляд от возлюбленной брата. Человека, что каждую ночь, засыпая, видит невесомый облик. И который чувствует непреодолимую, какую-то совершенно дикую тягу. Идиот, придурок, грязь — это он. А она…