— А если я тебя сейчас поцелую? Ты будешь также отнекиваться и говорить, что единственное, что ты чувствуешь, — рвотный позыв?
Матвей не выдержал. Он опустил взгляд на её припухшие губы и почему-то…
Тогда она ощущалась конфеткой. Любимой сладостью детства. У нее были неестественно мягкие губы — слишком удобные для того, чтобы целовать. Потрясающие. Блять, запоминающиеся до такой степени, что Хенриксен боялся стереть кулак в кровь, когда думал о них.
Сейчас они походили на вишню. Они наверняка ощущались, как вишневый сок. А Хенриксен адски хотел пить. Умирал от жажды.
Нельзя. Нельзя-нельзя-нельзя.
— Моен, ты больная…
— Заставь меня что-нибудь почувствовать, — Энни прошептала прямо ему в рот, и Хенриксен словил каждое слово. Слишком увлеченно для того, чтобы…
Сука, как он хотел. Как-же-он-блять-хотел.
— Что здесь происходит? — когда Энни услышала английский говор, она резко отскочила назад и сбросила какую-то бутылку. Ужас… о господи, этот пьянящий ужас стрельнул с такой силой, что девочка тут же протрезвела.
Синева наполнилась испугом. И осознанием того, что только что произошло.
А потом она обернулась на потрясающую Амелию и возненавидела весь мир. Потому что англичанка выглядела идеально. Ровно так, как Энни хотела: потрясающее тело, мягкие изгибы бедер, высокий рост, волнистые каштановые волосы и теплые карие глаза. Амелия выглядела картинно. И была, сука, идеальной.
— Ничего интересного. Объясняла твоему парню, что он конченый мудак, — Линдберг сдавила губы и бросила на собравшегося Хенриксена испепеляющий взгляд. — Я тебя ненавижу.
И с гордо вздернутой головой и унизительной тряской в коленях вышла из кухни. Нужно было собрать вещи, попрощаться с друзьями, прийти домой и убить себя за совершенно идиотическую выходку. Она почувствовала.
Почувствовала, что чуть не совершила капитальную ошибку, которая обошлась бы ей слишком дорого. И это было совсем не то, чего Линдберг так жаждала.
Но это было хоть что-то.
Автор приостановил выкладку новых эпизодов