— Матвей, — крепкая фигура выруливает из-за угла, и Хенриксен накрывает лицо руками. Егор замечает младшего брата и подходит практически вплотную. — Матвей, твою мать, что это было?
Ничего. Ничего, это было ничего. Я просто думал о том, как твоей любимой сносит крышу от моих поцелуев.
Матвей дышит глубоко и шумно. Голова идёт кругом, лёгкие жжёт. Единственная причина, по которой сердце ещё не остановилось, а дыхание, хоть и через раз, но всё же есть, — ненависть. Отборная, выращенная на лучших плантациях души, удобренная таким количеством дерьма, что сама им пропиталась. Он ненавидел всех. В данный момент, в эту грёбаную секунду ненавидел и Егора за его обязательную идеальность во всём, и родителей, что снова пригласили долбаную дуру на ужин, и себя, потому что осёкся и подумал об Линдберг так, как думать нельзя ни при каких условиях. Но самый большой кусок достался самой Энни, безусловно. За её блядские рыжие волосы, ровную кожу и картинное тело. За её вежливость, беспричинное счастье и полную незаинтересованность в Матвее. Он ненавидел.
— Ты слышишь, брат, — Егор коснулся крепкого плеча, — что с тобой происходит?
— Со мной всё в порядке, — шипит, брезгливо сбрасывая руку. — У меня всё отлично.
Всё тело напряжено. Весь мозг сопротивляется.
Егор шумно выдохнул, опуская голову. Слегка покачал ею, впиваясь разочарованным взглядом в покрытый льдом кафель.
— Я хрен знает, что говорить, — наконец произносит старший после затяжного молчания. Он слегка ёжится, отводя взгляд на припорошённые снегом верхушки деревьев, и тяжело вздыхает. — Что-то происходит, а ты не говоришь, что. Избегаешь меня, в универе не здороваешься, со своими дружками вечно зависаешь. Плюс ещё Энни пытаешься обидеть. В чём проблема?
В твоей девушке. В тебе. Во мне. Матвей ухмыльнулся. По-злобному так, как ухмыляются задиры, когда обижаемый допустил оплошность. Он улыбнулся и почувствовал лёгкий укол меж лёгких. Наверное, язвы гниющие начали проступать.
— Настучала твоя подружка, значит. А с виду кажется такой храброй, независимой, — по спине пробежались мурашки, и Матвей вздрогнул.
Егор, вновь тяжело вздохнув, снял с себя куртку и накинул на плечи брата, на что тот тут же скинул одежду и скривился: — мне не нужны подачки.
— Какие подачки, Моть, ты больной? На улице минус пять, ты в футболке. На мне хотя бы свитер, — он молча смотрел на не двигающегося юношу.
Взгляд последнего — пустой и обезображенный безмыслием — устремился вперёд, на движущуюся от ветра ветку. Куртка валялась внизу, и ни один не собирался её поднимать.
— Энни не жаловалась. Она никогда не скажет о таком. А ты просто злым стал, на людей кидаешься..
Матвей резко повернулся к брату. Лицо его было потерянным, бесконечно непонимающим и совсем, совсем разочарованным. Захотелось вдруг засмеяться. И сразу же заплакать. Почему он стал таким злым? Дайте-ка подумать. Кажется, дорогой братец, всё из-за того, что расту я под твоими лучами. Блять, да подумать только! Впервые в жизни поперхнулся, увидав девчонку, а она принадлежит брату.
2.
Хенриксен молился, чтобы на сегодняшней вечеринке её не оказалось. Чтобы они с Егором предпочли тихое уединение друг другом. Потому что вечеринки — это, в первую очередь, огромное количество алкоголя, развратных игр и дури. Мешать Линдберг с этой грязью не хотелось.
Прошло две с половиной недели, и Матвей всячески старался избегать случайной встречи. Он просто боялся. Боялся столкнуться с ней и взорваться от накопившихся эмоций, от чувств — таких незнакомых, чуждых, совсем, совсем непонятных. Он боялся допустить ошибку, потерять всё. Потерять брата.
Сумасшествие.
Ситуация, в которой оказался Хенриксен-младший, — самое настоящее сумасшествие. Люди не должны… чувствовать тех, кто принадлежит другим, люди не должны рушить чужое счастье ради своего спокойствия. Жаль, только, что признаёт сей факт только мозг, а до сердца доходит совершенно иная информация.
Привычно развалившись в кожаном кресле, Матвей лениво наблюдал за беседой. В последнее время школа кишела сплетнями, и ни фрики, ни выпускники не могли успокоиться. Видеть две стороны мирно переговаривающимися было в новинку, потому Хенриксен не вмешивался, лишь молча регулируя поток разговоров.
Откинув гудящую тишиной голову на спинку кресла, Матвей закрыл глаза и шумно выдохнул. Бессилие ломило тело, предвкушение бедственности ядом мешалось со слюной. Почему-то хотелось уйти, и желание оттого крепчало, что выделялось на контрасте повседневности: обычно вечеринки он любил больше жизни и ни одной не пропускал. Сейчас… будто вещи изменились. Даже пить не хочется, хотя раньше он ежедневно умирал от жажды. Глупости. Надуманное это всё, несуществующее. Просто на душе паршиво стало, вот и ищет название болячке. …хотя сам прекрасно знает её имя.