Линда суетливо пыталась уйти, когда в гулкой тишине компании неожиданно прозвучало:
— Это всего лишь поцелуй, Линда. Забей.
Что?
— Что? — переспрашивает девушка, непонимающе хлопая глазами.
— Да, мне бы тоже хотелось узнать, какого хера? — Матвей окончательно поднялся корпусом. Милена успокаивающе заёрзала, и это лишь сильнее распалило парня, потому в следующую секунду он спихнул с себя обтянутое блеклым платьем тело. Та приглушённо пискнула, но Хенриксен, казалось, не замечал ничего, кроме изумлённого лица Энни и добродушной улыбки брата.
— Это игра, — Егор пожал плечами.
— Целоваться ты с ней тоже по-игрушечному будешь?
— Остынь, Хенриксен, — щекотливо-спокойно произносит Энни, откидываясь на спинку кресла со сложенными на груди руками. Её прищуренный взгляд не отрывается от застывшего Матвея, и чем дольше он молчит, тем хитрее становится ухмылка. — Кажется, твоему брату нужно выполнить действие.
Егор поворачивается на Линдберг, и та поднимает светлые бровки, слегка склоняя голову. Улыбается чисто, а затем шепчет с вызовом: «Иди». И Егор встаёт. Под улюлюканье всех собравшихся, под вскрики только что присоединившихся к игре он встаёт, слегка отдёргивая серую футболку, и подходит к обездвиженной Линде. Механически быстро облизывая губы, прикасается к её щеке ладонью и, наконец, целует.
Чёртова Энни превращается в статую. Глаза её синие без остановки впиваются клинками в пару, и даже с расстояния Матвея видно, как возгораются морозные рисунки на радужке.
Матвей болезненно хмурится, вглядываясь в омут.. Ему, безусловно, не жаль Линдберг. Но он сожалеет. И хочется её защитить. Вот так просто вскочить с места, приблизиться вплотную и обнять крепко. Поцеловать в макушку.
Энни тихо засмеялась. Глаза свои чудесные опустила вниз, на острые коленочки, и быстро-быстро, будто стараясь оставить жест незамеченным, облизнула накрашенные губы. Сердце Матвея сжалось. Превратилось в хлебную крошку то ли от увиденной трещины, то ли от того, что в следующую секунду она подняла взгляд и голо-голо, совсем ничем не прикрываясь, посмотрела на Хенриксена-младшего. Вымученная улыбка сползала с правильного лица, и Эн тяжело вздохнула, не отрывая глаз от сидевшего напротив Матвея. Было в этом взгляде что-то такое интимное, что-то непозволительно близкое. Что-то, что дыхание крало и сердце мокрой тряпкой выжимало.
Парень понимающе поджал губы. А толпа всё гудит и гудит. Смеются ребята, хохочут: забава-то первоклассная, отборная. Музыка не утихает. Вскоре Егор отходит от обмякшей Линды и довольно оборачивается на аплодирующую толпу. Кланяется, как после грандиозного выступления. С лукавой улыбкой оглядывая каждого своего зрителя, Егор вскоре натыкается взглядом на брата, и свет, коим старший был озарен, моментально гаснет. Глаза в глаза, карий в карий, кровь в кровь.
Какой же ты клоун.
Нелепое своею силою чувство презрения прорывается сквозь фырк и змеиный прищур, и Матвей, ухмыльнувшись, разочарованно качает головой. Внутри всё жжёт.
— Кажется, сейчас моя очередь, — слышится напротив, и оба Хенриксена оборачиваются.
Энни потянулась к бутылочке. На лице — спокойствие и умиротворённость, словно весь произошедший цирк — плод чей-то больной фантазии, и на деле ничего не случилось. Девушка облизывает губы и, заправляя рыжую прядку за ухо, бегло оглядывает замерших. Просчитывает что-то. Затем затихает и со вздохом поворачивает стеклянное горлышко.
— Хенриксен, на тебя показывает, — И в упор смотрит на Егора. Улыбаясь морозно, девушка выжидающе поднимает брови, и только парень делает несмелый шаг, как вдруг взгляд стреляет назад, за спину идущему. — Матвей?
Матвей? Какой ещё Ма… О, Боже. Парень слегка хмурится, игнорируя давящий ком ужаса. Лицо остаётся непроницаемо, и лишь карие, почти чёрные глаза пытливо смотрят на девушку.
— Да ни за что! — Егор резко поворачивается на сидящего брата, а затем ровно также разворачивается на вставшую Эн. — Вы не…
— Это всего лишь игра, Хенриксен. Расслабься, — Вик скользко улыбнулся.
А Линдберг, тем временем, кошкой подкралась ближе. Остановилась напротив сидящего Матвея и высокомерно, но при-тор-но-мед-лен-но подняла острый подбородок.
— Играем? — роняет лёгкое.
И он тихо, без единой эмоции оглядывает тонкое тело, и, вновь возвращаясь к синеве чарующей, беззвучно встаёт. Глаза в глаза. Синий в карий, сердце в сердце. И её — целовать? Ту, что неделю за неделей называл дурой, рыжей крысой и выскочкой?