Девушка смотрела сначала так пытливо, словно в нутро гниющее пыталась заглянуть. Большие глаза её скользили по точёному профилю, и каждая открывающаяся черта отзывалась болью отборной, пугающей своей чистотой. Почему-то только сейчас заметились его родинки на щеке, его чёткая линия челюсти, взбитые наверх волосы. Светлые брови слегка приподнялись болезненно, сдвинулись чуть-чуть. Энни приоткрыла губы и, моргая опустила взгляд на ладони. Затем снова, быстро и отчаянно посмотрела на неподвижного парня и только вдохнула воздуха.. Повернулась корпусом вперёд, параллельно Матвею. И обессиленно, с сожалением прикрыла рот.
— Ошибка, — шепчет спустя минуты молчания. Облизнула середину губ и сжала ледяные и трясущиеся ладони в кулак. Взгляды их не встречаются: Матвей давно глаза закрыл, а девочка смотрела перед собой, на выкрашенную в красный деревяшку. — Это называется ошибкой.
А затем встала и быстро ушла. Оставляя Хенриксена с тем, что у него и было. С огромным уродливым ничем. С отвратительными гигантскими чувствами. Чёрт его знает, сколько он так просидел — задрав голову кверху, устремляя взгляд бездумный в простреленное звёздами небо, — когда на соседнюю качель плюхнулся Иверсен. Друг сразу же достал сигарету и вложил в покрасневшую от холода ладонь Матвея. Последний благодарно кивнул и, поджигая зажигалкой из кармана чьей-то куртки, закурил.
— Она назвала мои чувства ошибкой.
— Дерьмово.
— Не то слово. Я сказал, что у меня во рту всегда слюны много, когда я смотрю на неё. И что не понимаю, почему: то ли потому, что меня сейчас стошнит, то ли потому, что это она.
— Дерьмово, — повторяет парень, передавая сигарету и отвечая на пустой взгляд друга. Они вновь замолкают. Один взгляд. Один голый взгляд объясняет ситуацию лучше, чем множество наполненных смыслом слов. И Хенриксен за это бесконечно благодарен. Сил элементарно не осталось объяснять. Да и… желания, тоже.
— Насколько сильно я облажался?
В глазах — карих, тёплых льдом — виднелся надлом.
— На достаточно, чтобы назвать тебя идиотом, — Вик встал и, выкидывая сигарету, устало выдохнул: — пойдём, герой.
Матвей безвольной куклой поднялся с качели. Шаги давались труднее и труднее, а дыхание… а его не осталось.
— Хочу отмыться от этого дерьма, — парень тяжело вздохнул после длительной паузы. Он пнул носком кроссовки камушек, и покачал головой. — Кажется, я вообще ничего правильно сделать не могу: ни сыном хорошим быть не получается, ни братом, ни учеником. Даже влю…
Хенриксен застыл.
Виктор непонимающе обернулся. Вот оно — название болячки. Вот они — силы озвучить. Рухнуло в организме что-то, чует. Прорвано плотину. И Матвей… против. Он против, потому что бояться бессмысленно. Как и пытаться подавить. Ничего хорошего не выходит в обоих случаях, так зачем… зачем себя обманывать? Это же ведь накатит потом, это же ведь потом уничтожит, потому что не будешь ожидать, что чувства насколько сильны, что выросли так на дрожжах тихого ужаса. Это бессмысленно и глупо. Это удел слабаков. А Матвей теперь не такой. И вот, что понятно стало: влюбиться не страшно. Страшно — признать.
— Пойдём домой, — говорит тихо, с покорной улыбкой.
Виктор молчит немного, пытается понять причину возникшей паузы, но затем лишь хмыкает и кивает.
А на улице ночь, звёзды сияют. На плечах покоится чья-то куртка, во рту привкус табачный, и на душе ясно. Парень вдохнул глубоко-глубоко, до разрыва лёгких и шумно выдохнул, прикрывая глаза. Ему не нравилась Энни Линдберг. Он был в неё влюблён.
3.
Год спустя
– Три проступка, и вы будете отчислены. Я также обязана осведомить вас, что в этом случае дело будет передано полиции, и, скорее всего, состоится суд. Надеюсь, вы понимаете, в каком шатком положении оказались, мистер Хенриксен.
И стоило только Энни дернуться на знакомую фамилию, как вдруг из-за угла, прямо на неё, вышла директриса.
А следом за ней и
Матвей.
Сначала девушка даже не поняла, что произошло. Вселенная просто на мгновение — или больше, чем на пару сотен минут — замерла. Мир закружился. Завертелся, пошел ходуном, и встал вверх тормашками.
Хенриксен. Чёртов Хенриксен—, мать его, здесь. В стенах школы спустя почти год. Стоит здесь, напротив нее, с таким безразличием, такой скукой, будто процесс внедрения обратно — не больше, чем начало циркового представления.
Волосы слабо подвивались — они были не такими, как она запомнила.