О ягодах рябины, которые в сентябре были горькими и их кожица липла к нёбу; позже, когда ударили первые заморозки, мы кормили ими птиц.
О тех днях, когда только тонкая нить радиоволны, протянутая сквозь динамики стереосистем, соединяла нас.
И как мы снова встретились, и одного слова было достаточно, чтобы мы, смеясь, обнимаясь и переплетая пальцы, скользили, падали, проваливались в любовь, руша по пути кирпичные стены скуки и непонимания.
Как ты просил меня показать, как я летаю...
Был мягкий толчок в грудь, затем свет, белый и слепящий, парение, пересекая океаны тишины - и я очнулась в этой комнате со стеклянными стенами.
Дерево снов разрослось, его плоды падают на пол, устилая его. Скоро от них некуда будет деться.
День за днем мои черты в твоих воспоминаниях становятся все тоньше, а слова-что-я-говорила - тем-что-ты-хотел-слышать...
Жаль, что я не знаю наверняка, что эта стена когда-нибудь рухнет и мы снова будем вместе.
Иногда я прижимаюсь лбом к холодному стеклу, смотрю в твои глаза (взгляд их напоминает храм, оставленный богами) и беззвучно шепчу:
(кораблям)(единорогам)(ангорским кошкам)(звукам лютни)
- Отпусти меня...
БЫТЬ СРЕДИ СЕБЕ ПОДОБНЫХ
Ей нравилось забираться в кресло с ногами и смотреть, как он рисует. В комнате были постоянно открыты окна, холодный ветер трепал занавески и сдувал со стола неоконченные рисунки. У нее мерзли руки и она грела их о большую чашку крепкого кофе. Он никогда не разговаривал с ней, словно на что-то давно обиделся. Ей было все равно, она просто любила возвращаться в эту комнату.
Когда луна за окном становилась особенно зовущей или весна - бездонной, она, встав на цыпочки, доставала с книжной полки свои крылья, садилась на подоконник, спустив ноги во двор, и плавно соскальзывала в густой воздух. Он смотрел, как она улетает, и в который раз мысленно клялся поставить решетки на окнах.
Иногда она пропадала на пару дней, иногда - на несколько месяцев. Она не помнила, где летала, знала только, что не любит небо над городами. И даже если бы он решил заговорить с ней и спросил, что она видела, она не смогла бы ответить ничего, кроме того, что была одна.
Возвращаясь к его окну, она сначала садилась на ветку дерева напротив и заново привыкала к нему. Часто в комнате были женщины - визгливые и глупые - которые думали, что он рисует их. Она смотрела на них спокойно, зная, что у всех женщин на его картинах всегда будет ее изгиб спины и ее шея. Он чувствовал ее взгляд, просил гостью уйти и шел ставить на плитку кофейник.
Она никогда не спала и ночами читала его старые книги. Они были толстые и пыльные. Часто она не понимала, о чем в них говорится, и тогда рисовала в углах страниц глаза, треугольники и маленьких сфинксов. Порой в голову ей внезапно приходили неясные строчки; она знала, что это стихи, но ленилась записывать их, и к утру они забывались так же легко, как перед тем родились.
Однажды, купаясь в теплых потоках воздуха над странными желтыми скалами, она увидела стаю. Ее крылья напряглись, и она рванулась вперед.
Их было много, и они были такие же, как она. У них была прозрачная кожа и бледно-зеленые глаза. Они никогда не жили среди людей и не умели сбрасывать крылья.
Они показали ей свои тропы в небесах, научили срываться с облачных балконов и ориентироваться по хвосту Медведицы. Они рассказали, почему им даны крылья, а людям нет. Она больше не забывала то, что видела. Она познала, что значит быть среди себе подобных.
Она с трудом нашла его дом. Был жаркий июльский полдень, и ей стало казаться, что в ее крыльях воск, и он плавится.
Влетев в комнату, она увидела на стенах множество похожих рисунков. На всех была изображена удаляющаяся женщина, и силуэт ее от картины к картине становился все меньше. Некоторые листки уже пожелтели.
Она включила приемник, но не нашла ни одной знакомой радиоволны.
Он вошел в комнату с пустой пепельницей в руке. Его виски успели поседеть.
Она повела плечами, освобождаясь от крыльев, и заметила, что глаза его за то время, что ее не было, из голубых стали серыми.
Он сказал:
-- Привет.
Той ночью она впервые уснула.
И той же ночью ее крылья, так и лежавшие возле окна, вспыхнули бледно-зеленым пламенем и сгорели вместе с пыльными книгами, треугольниками и сфинксами. На полу остались капельки воска.
Она больше не умела думать стихами.
СТИМФАЛИЙСКАЯ МЕДЬ