Он курит такие мерзкие сигареты, что спасите.
Но я выжимаю почти от души:
- Здравствуйте!
Его спина, а стоит он развернувшись к окну, напрягается и мужчина медленно оборачивается, вглядывается в меня, щурится. А в его руках ломается сигарета.
- К лучшему, - пожимаю плечами и киваю на обломки.
На самом деле, немного… странно? Наверное. Где ответ на мое приветствие и благодарность за заботу о его здоровье?
Сарказм.
Мне просто неловко. А потом вспоминается деканат, обвинения и объяснительная. И рубашка пресловутая тоже.
- Я вчера испортила вашу вещь, - расстегиваю рюкзак и вытаскиваю сверток, - если я… - деликатнее, Ария, - напугала вас вчера своим поведением, однако, все же, это не уровень «эмоциональная нестабильность», - черт, - итак, - прокашливаюсь, - я хотела извиниться и вот.
Пакет ложится на небольшой столик, и я отхожу обратно на крохотный шаг к двери.
- И касательно пар: пожалуйста, заберите зая…
- Я. Что. Сказал, - рвано бросает, выбрасывает сигарету и делает шаг вперед.
- Чтобы вы не видели меня на своей паре, - отвечаю, - сейчас не пара, - вообще-то он сказал не только это, выбираем лучшее, так сказать, соломинка, причем слабая такая, тонюсенькая.
- Никогда не попадаться мне на глаза, вот, что я сказал, - еще бы в лицо мне с таким холодом выдохнул, ему впору соревноваться по холодности с жидким азотом и мне жаль бедный азот, это будет не равная битва. А еще моя «соломинка» оказалась с браком, читать: с хорошей памятью, жаль.
- Послушайте.
- Нет, ты послушай, - он приближается и сейчас становится немного не по себе. Я была в похлеще ситуациях, у меня нет мурашек по спине, бегающих глаз и неловких движений. Но не по себе.
- Нет, вы послушайте, - скрещиваю на груди руки, - я намерена окончить этот университет, - медлю и, - с оценками по всем дисциплинам.
- Я поставлю автомат, - он дергает плечом.
Я прищуриваюсь.
Цирк, а мы сегодня в нем актеры, билеты по пятьсот, свободная касса перед вами.
- Заберите заявление.
- Нет.
Он подходит слишком близко и, оттесняя меня, открывает дверь. Никакого намека в упор не вижу. Красноречивого взгляда и жеста рукой «на выход» - тоже.
- Это шапито из-за шоколада и это, - развожу руками, что тяжело в таком ограниченном пространстве, - глупо.
Он все также указывает на дверь.
Я постукиваю ногтями по столу.
- Уйди.
- Заявление.
Он еще и кивает в сторону выхода, а я. Я соображаю. Серьезно, я перегибаю и превращаю стычку трех звеньев меня-историка-шоколада в войну, но не понимаю. Он не выглядит, как придурок, не выглядит как тот, кто хочет конфликтовать без повода, но повод – он где?
Не мог стаканчик так повлиять на состоявшегося взрослого мужчину.
Магнитные бури?
Тихо, мысленный штурм, помедленнее.
- Объясните мне причину. И уйду.
- Нет, - «отвали и убирайся», вот, как это звучит, и поэтому я сжимаю зубы. Фишка в том, что заявление будет прикреплено в личное дело. Мне жаль папу, который устроил меня сюда, а декан, подпись которого еще не стояла на документе, обязательно опишет ситуацию родителю. В кои-то веки я решила быть хорошей дочерью, той, которую они, черт возьми, заслуживают. И я ею буду.
- Предложение, - он говорит так, словно я мусор, - не будет заявления, ты никогда не зайдешь на мое занятие. В конце года – экзамен. Все.
Я стискиваю зубы.
- Сразу стоило с этого начать, - отталкиваюсь от стола и прохожу мимо, намеренно морщась, когда прохожу мимо него. Но как же это жалко.
Мгновенно вылетаю из аудитории и несусь галопом вверх по ступенькам, потому что знаю, что он не смотрит, а мне просто хочется уйти. Одна проблема минус. Осталось поговорить с мамой, и комбо, я свободна целиком и полностью, но воодушевления нет. По коридорам буквально лечу, в пальто запрыгиваю, когда выбегаю из университета, на остановке ежусь и нервно тереблю ручку рюкзака от холода.
Мимо проносится ржавая издерганная и потрепанная жизнью девятка, за рулем которой Ян Викторович. Мужчина кидает на меня взгляд и отворачивается, а я показываю фак его спине, простите за французский, у меня лишь В1, чем богаты. Машина историка в ответ мигает фарами. Черт.